Ричард Кадри – Дети Лавкрафта (страница 36)
– Бездумие – оценка немилосердная. Есть у меня и мысли, и чувства. Сильные чувства.
– Алгоритм сознанию не ровня, – заметила Лохинвар.
– Скука, скука. Мне, видно, сожрать тебя надо да и прекратить этот жуткий разговор.
– Будь ты в полной силе, то, уверена, попробовал бы. Что ж тянешь и не пытаешься? Время моего прихода не случайно выбрано. Вычислено все было точно. Приди я слишком рано, ты, может, еще бы форму телесную не восстановил. Приди слишком поздно – тебя бы от нагара с уксусом распирало.
– Хиханьки. Самонадеянна, как и мать твоя.
– Кончай таиться среди отбросов и бросайся на меня, если смелости хватает.
Барон вздохнул и развернулся, вначале когти…
Лохинвар подняла музыкальную шкатулку, словно дуэлянт, целящийся из старинного мушкетона. Шкатулка, выстрелив, открылась и издала похоронный звон. Барон Нужда пал на колени, сдавленно шепча что-то. Ногти его впивались в землю и рвали ее комками.
Лохинвар кивнула в сторону Мантуса:
– Знаешь его? Понаслышке – наверняка. Ты убил его щенка. Помнишь Мариона Хэнда? Представь себе его чисто выбритым молодцем с великолепной белокурой гривой. Или мистера Джонатана Боуви? Он мастер по прическам.
– Прошлое нагрянуло сюда за тобой, чудовище, – произнес Боуви.
Разрозненные звуки слились в «Погребальную песнь».
Траурная музыка хлестнула Барона. Он дернулся так, что верхняя часть его туловища вытянулась до самого света. Обличье его исчезало и появлялось вновь. Вспышки следовали одна за другой: мужчина, животное, женщина. То бледный как смерть великан, то Урский кролик, то дворянин, то крестьянин, то молочница, то еще кто.
Лохинвар подправила – и ритм усилился, а звук понизился.
У Барона Нужды глаза полезли из орбит, вампирский его язык выскочил, разбрызгивая желчь. Он рвал на себе волосы и царапал щеки, пока из ран не потекла спекшаяся, как смола, кровь. Кости смещались и изменялись, а внешний облик его размягчился, став похожим на обезумевшую от мук женщину.
Она с мольбой протягивала руки. Меж тем Карл Лохинвар стояла со своим тройным мечом, высоко вознесенным для убийственного удара.
Мать Лохинвар возопила:
– Милая моя, я соскучилась по тебе. Прости.
Меч описал дугу в воздухе, и голова призрака слетела с плеч. Завитки пара вознеслись над трупом, сплетаясь вокруг меча Лохинвар, и втянулись в музыкальную шкатулку, зловещая мелодия которой обратилась в режущую слух какофонию. Сердечко кристаллического сорокопута задрожало радиоактивно пунцовым, потом потемнело, сведясь к одинокой пылинке, вращающейся в своей вселенной. Лохинвар захлопнула крышку.
Мантус сел на задние лапы и завыл.
– Должно быть, тяжело было сразить зверюгу, – молвил Боуви. Руки его дрожали, когда сворачивал и закуривал цигарку. – Каков хитрюга, этот дьявол: мамашу твою воспроизвел точь-в-точь. Рассчитывал лишить тебя решимости. Сам над собой подшутил.
– Больно было видеть ее призрак? – спросил Хэнд у Лохинвар.
– Нет, а вот загнать Нужду в ловушку, увидеть его униженным, истощившим все свои жизненные силы – это окупило все.
– И что ты будешь делать с этим?
Лохинвар нежно погладила эмаль шкатулки. Это вызвало приглушенное жужжание, будто оса от злобы корчилась.
– Шкатулка эта своего рода пыточная «железная дева». Или дыба удушающая. Или козлы, чтоб жилы тянуть. У нее два режима: забвения и пытки. Вечный сон или неуемные мучения. Я соорудила ее так, чтобы вместить те двадцать один грамм, что оживляют людей и все то, что рвется выставить себя людьми.
– Ты собираешься пытать его… то, что от него осталось, – сказал Боуви. – Аплодирую взыскательности мщения и все ж спрашиваю, долго ли это протянется.
– Пока звезды с неба не попадают. – Она довольно кивнула, слыша, как по ходу ее пояснений изнутри шкатулки доносились и стихали легкие вскрики.
Хэнд с Боуви переглянулись. Ни одному не хватило бесшабашности сказать что-нибудь, да и пора уже пришла уходить с этого места.
Самая уединенная хибара в Черном Лесу
После того как незваные гости, злобно торжествуя, удалились, ты, хромая, вышел из главных ворот замка. Поначалу ты был черной как смоль ниточкой: повернись боком, и тебя не разглядишь. Нытье Пустоты стихало с каждым шагом, и с каждым шагом тело твое уплотнялось. Ночной лес и ночное небо слились воедино. Сердце твое бьется чаще. Ты хромаешь. Ты вышагиваешь. Пролетаешь над охотничьими тропками. Целая полоса лесных созданий сморщивается и ссыхается на твоем пути. В конце концов деревья уступают место какому-то затхлому болоту.
Ты минуешь упавшую ограду из штакетника и оказываешься среди ветхих хибарок, погрязших в навозе, листве и слизи лесной чащобы. Кролики попискивают при твоем приближении. Сотнями сбиваются они в кучи в темноте, цепляясь и толкаясь друг с другом от растущего ужаса.
Тень твоя очерняет дверь трухлявой лачуги. В щели ставней сочится керосиновый свет. Струйка дыма вьется из трубы, пахнет жареной крольчатиной.
– Хозяин? – Джей Ухмылка укутан в одежку из невыделанных шкурок. Нож выпадает из его пальцев, когда он бухается на колени. Он хнычет и прижимает твою ладонь к своей щеке.
Ты слизываешь со своих клыков излишние слезы. Стены его грубого жилища обиты кроличьими шкурками. Кадушки под столом и возле очага по края полны внутренностями. Причитания Джея уходят в глубь твоего сознания. Только в этот миг ты расслабляешься и позволяешь себе вспомнить о стычке с Лохинвар. Дурак. Уж, наверное, мог бы разделаться с этой бабой и ее старичьем-спутниками. Побил бы их, сожрал и был бы избавлен от кутерьмы с упорными мстительными врагами. Устройства Лохинвар и ее нечеловечья физиология чреваты неведомыми угрозами, особенно, если учесть твое уменьшение.
В такие моменты необходима осмотрительность. А потому, когда враги оказались на пороге, ты выставил часть своего анемичного нутра, кусочек из того множества, что сделало твое состояние твердым, и даровал Маленькой Мисс Мстительной Воительнице дешевую победу. Ты сидел ниже травы тише воды, пока она пленяла незначащую искру твоего естества сути своим особенным неизведанным и неуклюжим способом, так ничего и не уразумев.
Утрата облика матери была небольшой ценой за столь грандиозную хитрость. Разгадает ли когда юная Лохинвар, что на самом деле-то душа ее матери (за неимением определения получше) обитает в странной тюрьме музыкальной шкатулки? Кто скажет? Кого это беспокоит?
– Джей, помогите мне. – Его почитание потакает твоему чувству собственности. С другой стороны, годы не были добрыми и, наверное, шельмец позабыл, как служить тебе надобно. – Есть у меня страстное желание.
– Ты голоден, Хозяин? – Глупый вопрос: голод твой ненасытен.
Ты треплешь его по головке.
– Да. Было бы славно отведать мясца.
Джей Ухмылка поднял нож и, хромая, направился к двери.
– Сколько?
Ты думаешь о деревнях лесорубов, которые когда-то селились в этих горах и долинах. Думаешь о поселках и больших городах, лежащих за грядой.
– О, давай-ка для начала их всех.
М-р Дорнейл
Мария Дэвана Хэдли
Мария Дэвана Хэдли является автором книг
Ее короткие фантастические произведения выдвигались на премию «Туманность» и премию Ширли Джексон, а также включались в сборники «Лучшее за год».
Более подробные сведения можно найти на mariadahvanaheadley.com, а также в Twitter @MARIADAHVANA.
– Мистер Дорнейл[25] сожрал мое сердце! – закричал однажды утром на всю деревню старик, запоздало замечая, какой ужас насел на него. Вскоре после этого он снял с головы белую, без единого пятнышка широкополую шляпу, подбросил ее в воздух и шагнул в сторону, случайно оказавшись на пути автомобиля.
Заметьте, по меньшей мере в последние десять лет ни одна живая душа не желала, чтобы старик оставался в живых. Он входил и выходил из двери дома, одетый в отглаженный костюм, с аккуратно подстриженной бородкой, но он не говорил ни с кем в доме да, наверное, и ни с кем на свете. Даже собакам он не нравился. Терьеры порой чуяли то, чего он был лишен, и гонялись за ним по всему городу.
Не защищай старика козы, под сень смерти он удалился бы задолго до того, как перекинулся. Козы готовы путаться с чем угодно. Им пофиг, если это пустая консервная банка. Будут пинать ее ножками, обратно домой ее проводят, когда та утомится, следом за ней по лестнице поднимутся. Десять лет старик блаженствовал среди этого стада коз, которые спали у него и на книжных полках, и в изголовье кровати, и по всей комнате, словно пушистые кубики – небольшой гурт косящих глазом почитательниц.
Машину, переехавшую старика, его спутницы быстренько отделали: копытца проворно застучали по крыше, рога уперлись в стекла, раздалось блеяние, позорящее водителя, который, не выдержав, вышел из машины и отправился в бар. Дело дрянь, ничего не скажешь, но он-то что мог поделать? Старик выскочил прямо у него под носом, а машина мчалась на полной скорости. А кроме того, старик был известен своим козьим воинством, этой тучей шерсти и колокольчиков: жалкие, медлительные, таинственные, бродили они по городу, устраивая пробки на дорогах.