Ричард Хьюз – Крепкий ветер на Ямайке (страница 32)

Но в эту ночь! Никакой дружественной лунной дорожки, которая помогла бы им раскрыть нападающего, ничего, кроме этой внутренней убежденности, крепнувшей с каждой минутой.

Вскоре после полуночи он спустился с вершины мачты после очередного бесполезного восхождения и приостановился у открытого форлюка. Теплое дыхание детей было явственно различимо в тишине. Маргарет разговаривала во сне — и довольно громко, но ни одного слова в отдельности разобрать было нельзя.

По какой-то прихоти Йонсен спустился по трапу в трюм. Внизу было жарко, как в печке. Жужжание крылатых тараканов раздавалось кругом, как непрерывная канонада. Звук воды, наверху слышный как сухой шорох, здесь доносился сквозь деревянную обшивку приятным журчаньем и плеском (самый музыкальный звук для ушей моряка).

Лора лежала на спине в бледном свете, падавшем из открытого люка. Она сбросила одеяло, и блузка-безрукавка, служившая ночной рубашкой, задралась у нее до самых подмышек. Йонсен в изумлении подумал: как нечто, до такой степени напоминающее лягушку, может с течением времени превратиться в волнистое, колышущееся женское тело? Он наклонился и попробовал поправить задравшуюся рубашку, но при первом прикосновении Лора резко перевернулась на живот, потом подтянула под себя колени, выпятив свой задик и нацелив его прямо на него, и продолжала спать в таком положении, громко сопя.

Когда глаза у него привыкли к сумраку, смутно различимые кругом пятна белизны дали ему понять, что дети в большинстве отбросили свои темные одеяла. Но он не заметил Эмили, которая сидела в темноте и наблюдала за ним.

Он уже повернулся, чтобы уйти, как вдруг лицо его осветила неожиданная усмешка, он нагнулся и легонько щелкнул Лору по попе ногтем. Она осела, как лопнувший шарик, но по- прежнему продолжала спать, теперь уже вытянувшись ничком.

Выйдя на палубу, Йонсен все еще посмеивался про себя. Но тут дурные предчувствия нахлынули на него с удвоенной силой. Он нутром чуял, что военный корабль затаился во мраке и ждет своего часа! В пятидесятый раз он взобрался по выбленкам, ступил на брасы и снова стал изнурять глаза, вглядываясь во тьму.

Посмотрев через некоторое время вниз, он заметил на палубе маленькую белую фигурку — это была Эмили, которая вприпрыжку-вприскочку слонялась там. Но он тут же об этом забыл.

Вдруг его усталый взор уловил какое-то пятно, которое было еще темнее, чем море. Он отвел взгляд, а потом посмотрел опять, чтобы убедиться. Оно по-прежнему было там, слева по носу; лучше разглядеть не получалось, хотя… Йонсен соскользнул вниз по вантам в мгновение ока, как юнга. Молниеносно приземлившись на палубу, он напугал Эмили чуть не до смерти: у нее и в мыслях не было, что он там, наверху. Она напугала его не меньше.

— Внизу такая жара! — начала она. — Я не могу уснуть…

— Отправляйся вниз! — прошипел он яростно. — И не смей больше выходить! И другим не давай, пока я тебе не скажу!

Эмили, основательно напуганная, как могла скорее скатилась вниз по лесенке и закуталась в одеяло с головы до пят: отчасти потому, что ее босые ноги действительно слегка подмерзли, но больше для того, чтобы успокоиться. Что она такого сделала? Что произошло? Не успела она спуститься, как на палубе послышалась суетливая беготня, и люк у нее над головой был наскоро поставлен на место. Кромешная тьма как будто навалилась на нее. Ни до кого нельзя было дотянуться, да она и не смела двинуться ни на дюйм. Все спали.

Йонсен поднял весь экипаж на палубу, и в молчании они собрались у леера. Пятно было теперь отчетливо видно, оно было ближе и меньше, чем ему показалось сначала. Они пытались различить плеск весел, но оно приближалось в тишине. Вдруг они оказались прямо над ним, что-то заскрежетало о борт и заскользило в сторону кормы. Это было сухое дерево, унесенное в море рекой во время паводка и опутанное водорослями.

Но после этого он продержал всю команду на палубе до самого рассвета. В своем нынешнем новом настроении люди повиновались ему довольно охотно. Они знали, что капитан — человек сведущий и решительный. В основном он все делал правильно — только его раздражение и возбуждение во время разных чрезвычайных ситуаций создавали ложное впечатление неумелости и неловкости.

И хотя теперь дозорных было множество, никакой тревоги больше объявлено не было.

Но когда замерцал первый слабый луч рассвета, нервы у всех напряглись до предела. Быстро разгоравшийся свет мог в любую минуту показать им, какая судьба их ждет.

Однако еще до того, как совсем рассвело, Йонсен совершенно убедился, что никакого военного корабля в округе не было. Собственно говоря, его бом-брамсели скрылись за горизонтом меньше чем через час после того, как он впервые его заметил.

2

Но тревога этой ночи побудила Йонсена наконец настроиться на определенное решение.

Он изменил свой курс: если раньше он считал, что ему следует избегать встречи с любыми судами, то теперь, напротив, расчет был как можно скорее выйти туда, где пролегали основные маршруты судов, следующих в восточном направлении.

Отто протер глаза. Что это нашло на старика? Или он решил отомстить за страх, которого натерпелся? Не собрался ли он постараться урвать добычу в самой гуще морских перевозок? Это было похоже на Йонсена — сначала трястись при звуке львиного рыка, а потом взять и засунуть голову прямо зверю в пасть; и сердце Отто наполнилось теплым чувством к капитану. Но вопросов он задавать не стал.

Тем временем Йонсен направился в каюту, открыл тайник у себя в койке и извлек оттуда комплект бумаг, касающихся кораблей и рейсов, купленный им у некоего дельца в Гаване, промышлявшего такого рода делами. “Джон Додсон”, порт приписки Ливерпуль, направляется на Сейшелы с грузом чугунных горшков — чего ради он обретается в здешних водах? Этот делец его просто надул, продал ему какую-то ерунду! Ага, вот это получше будет: “Лиззи Грин”, порт приписки Бристоль, следует из Матансаса в Филадельфию, гружена балластом — забавная поездочка с одним балластом на борту, ничего не скажешь, но кому какое дело, это касается только ее воображаемых собственников. Йонсен удостоверился, что все в порядке — проставлены даты и сроки и так далее, — потом вернул пачку бумаг в потайное место до другого случая. Вернувшись на палубу, он отдал ряд распоряжений.

Во-первых, к борту на носу и на корме были прикреплены мостки, и Хосе с ведром краски перелез через леер, дабы присоединить имя “Лиззи Грин” ко множеству названий, которые время от времени украшали на шхуне доску, предназначенную для начертания имени корабля. Не удовлетворившись этим, он намалевал это имя в разных других подходящих местах — на шлюпках, на ведрах, — тут необходим был скрупулезный подход. Одновременно многие паруса были спущены и на их место подняты новые — или даже старые, но имевшие отличительные признаки, чтобы кто-то, увидев их раз, уже не забыл, как они выглядят, и мог подтвердить это под присягой. Отто пришил большую заплату к самому большому парусу грот-мачты, хотя дыр там никаких не было. В пылу Йонсен хотел даже снять реи и оснастить шхуну как судно с одним лишь косым парусным вооружением, но, к счастью для взмокшей команды, потом отказался от этой идеи.

Ко всяким ловким выдумкам с маскировкой и переодеванием они прибегали постоянно — потому что пушек у них не было вовсе. Правда, пушки можно было спрятать, а при случае выбросить за борт, но от углублений, которые остаются от них на палубе, не избавишься, в чем могли убедиться многие невинно-протестующие морские разбойники, коим пришлось за них дорого поплатиться. У Йонсена не было не только пушек и нужды их прятать, у него не было и пресловутых желобков, и всякому дураку было ясно, что у него не просто нет на борту пушек, но никогда их и не было. А вы слышали когда-нибудь о пиратах без пушек? Это просто смехотворно, и все же он доказывал, раз за разом, что захват можно легко осуществить и без них, и, более того, можно рассчитывать, что, как правило, захваченный торговец, составляя отчет о происшествии, присочинит, что ему угрожали некоей — большей или меньшей — демонстрацией артиллерии. Делалось ли это ради сохранения лица или из чистого консерватизма — то есть из предположения, что пушки тут просто обязаны быть, — но почти каждое судно, с которым Йонсену когда-либо приходилось иметь дело, докладывало о замаскированной артиллерии, а вдобавок о “пятидесяти или семидесяти головорезах наихудшего испанского типа”.

Конечно, если бы его встретил и вызвал на поединок военный корабль, ему бы пришлось сдаться без боя. Но, с другой стороны, поплатиться за драку с военным судном не придется в любом случае. Если военный корабль большой, он просто вас потопит. Если маленький, то есть какая-то драчливая скорлупка, какой-нибудь катер под командой молоденького офицерика, который так и лезет на рожон в свои “надцать” лет, вы сами его потопите — а потом пусть дьявол расплачивается. Такому лучше, чтобы его сразу потопили, чем стерпеть оскорбление, наносимое чести великой нации.

Когда он наконец вспомнил, что надо бы открыть люк и выпустить детей, те были уже полумертвыми от удушья. И вообще-то погода стояла жаркая, а внизу к тому же воздух был спертый, только маленький квадрат оставался открытым сверху для вентиляции, и, если даже люки были не задраены, а просто установлены на место, в трюме был натуральный застенок. Эмили наконец одолел сон, проспала она долго, и виделись ей кошмар за кошмаром: проснувшись в закрытом трюме, она сначала села, но ей тут же стало дурно, и она свалилась опять, дыша с громкими всхрапами. Прежде чем снова прийти в себя, она еще во сне разразилась страшными рыданиями. Тут расплакались и младшие: услышав эти звуки, Йонсен с запозданием сообразил, что надо бы открыть люки.