Ричард Хьюз – Крепкий ветер на Ямайке (страница 31)

Эмили смерила ее пристальным взглядом и уловила в лице Рейчел признаки зарождающейся паники. И вдруг та резко повернулась и так скоро, как только позволяли ей ее коротенькие толстенькие ножки, стала карабкаться вверх по трапу. Эмили брякнула по лесенке своим штырем, и Рейчел второпях едва опять не свалилась вниз.

Железка была такая большая и тяжелая, что Эмили потребовалось немалое время, чтобы выволочь ее на палубу. И даже когда она это сделала, железка сильно мешала ей бежать, так что они с Рейчел сделали три круга по палубе, а расстояние между ними почти не изменилось; Эдвард приветствовал их громкими одобрительными возгласами. Даже во власти ужаса Рейчел не забывала работать руками, как будто плыла брассом. Наконец с криком “Ох, я больше бежать не могу, болит моя бедная ножка!” Эмили отшвырнула железяку и, тяжело дыша, повалилась на главный люк рядом с Эдвардом.

— Я тебе в обед яду подсыплю! — весело крикнула она Рейчел, но та спряталась за брашпилем и самозабвенно погрузилась в заботы о части своего выводка, которая там обитала, в своей глубочайшей материнской нежности и заботливости едва не проливая над этими чадами слезы.

Эмили продолжала еще какое-то время посмеиваться, вспоминая свой забег.

— Ты чего это расхихикалась? — напыжившись, пренебрежительно спросил Эдвард. Он как-то особенно ощущал сейчас свое мужское превосходство. — Смешинка попала?

— Попала, и ладно, мне так нравится, — ответила Эмили обезоруживающе. — Смотри, как бы она всем не попала. Иди сюда, Лора. Гарри, давай тоже сюда.

Двое младших послушно подошли. Они заглядывали ей в лицо, внимательно и серьезно, будто ожидая Пришествия Господня, а она разражалась все более громкими взрывами смеха. Скоро зараза перекинулась на них, и они тоже начали смеяться, один другого визгливей и заливистей.

— Не могу перестать! Ой не могу! — вскрикивали они в перерывах.

— Ну-ка, Эдвард! Смотри мне в лицо!

— Не буду! — сказал Эдвард.

Тогда она насела на него и стала щекотать, пока он не впал в истерику, как и остальные.

— Ох, хочу перестать, а то животик надорву! — взмолился наконец Эдвард.

— Ну, подите прочь! — выдержав паузу, велела Эмили.

И группа тут же рассыпалась. Но им всем пришлось еще долго стараться не встречаться взглядами, чтобы припадок не случился опять.

Быстрее всех излечилась Лора. Она вдруг открыла, что ее подмышка — прекрасная глубокая пещера, и решила, что в дальнейшем у нее там будут жить феи. Какое-то время она не могла больше ни о чем думать.

5

Капитан Йонсен вдруг позвал Хосе, передал ему штурвал и спустился вниз за своей подзорной трубой. Затем, привалившись бедром к лееру и надвинув на объектив защитное стекло, он стал пристально всматриваться во что-то, находившееся почти напротив ока заходящего солнца. Присмиревшая Эмили подобралась к нему и встала, почти касаясь его боком, а затем начала легонько, на кошачий манер, тереться щекой о его сюртук.

Йонсен опустил трубу и попытался вглядеться невооруженным глазом, будто больше ему доверял. Потом снова принялся смотреть в трубу.

Что это там за парус, вроде как у торгового судна, но высокий и узкий, как столб? Он окинул взором весь горизонт: он был пуст — только этот грозящий перст, указующий вверх.

Йонсен, избирая свой курс, озаботился тем, чтобы избежать обычных в это время года маршрутов судовождения. Особенно он постарался избежать обычных путей следования Ямайской эскадры, совершавшей регулярные рейсы от одного британского острова к другому. А этот корабль — не может у него тут быть никаких дел — не больше, чем у него самого.

Эмили приобняла его за талию и слегка сдавила рукой.

— Что там? — сказала она. — Дайте посмотреть.

Йонсен ничего не отвечал и продолжал сосредоточенно всматриваться.

— Ну, дайте же посмотреть! — сказала Эмили. — Я еще никогда не смотрела в подзорную трубу, никогда!

Йонсен внезапно со щелчком захлопнул трубу и опустил взгляд на нее. Его обычно невыразительные черты сейчас выдавали глубокое волнение. Он поднял руку и начал мягко поглаживать ее по волосам.

— Ты любишь меня? — спросил он.

— М-м, — подтвердила Эмили. И погодя уклончиво добавила: — Вы милый.

— Если мне нужна будет помощь, сможешь ты кое-что сделать… но только очень трудное?

— Да, только вы дайте мне посмотреть в подзорную трубу, потому что я ни разу в нее не смотрела, вообще никогда, а мне так хочется!

Йонсен устало вздохнул и уселся на верх рубки. Черт возьми, и что только творится у этих детей в головах?

— Послушай-ка, — сказал он, — я хочу поговорить с тобой серьезно.

— Да, — сказала Эмили, стараясь скрыть охватившее ее страшное беспокойство. Она в смятении озиралась, ища на палубе, за что бы зацепиться взглядом. Он чуть сдавил рукой ее коленку в попытке привлечь к себе внимание.

— Если плохие, жестокие люди придут и захотят меня убить, а тебя забрать, что ты сделаешь?

— Ох, какой ужас! — сказала Эмили. — Они что, правда это сделают?

— Нет, если ты мне поможешь.

Это было нестерпимо. Она вдруг вспрыгнула ему на колени, обняла за шею и сжала руками его затылок.

— Вы, наверно, добрый Циклоп? — сказала она и продолжала держать его голову, крепко сжимая, так чтобы их лица оказались нос к носу, лоб ко лбу, на расстоянии дюйма, и так они смотрели друг другу в глаза, пока каждому не стало казаться, что лицо второго сузилось и два глаза не слились в один большой расплывчатый глаз посередке.

— Отлично! — сказала Эмили. — Вот сейчас просто вылитый! Теперь один ваш глаз сдвинулся и наплывает на другой!

Солнце коснулось моря, и в течение тридцати секунд каждая деталь далекого военного корабля ясно вырисовывалась на фоне пламенеющего диска. Но, хоть убей, Йонсен не мог сейчас думать ни о чем, кроме домика в тихом Любеке с зеленой изразцовой печкой.

IX

1

Тьма внезапно опустила свой занавес и скрыла этот угрожающий перст.

Капитан Йонсен оставался на палубе всю ночь, невзирая, была ли то его очередь стоять на вахте или нет. Ночь была очень жаркая, даже для этих широт, и к тому же безлунная. Разлитое кругом звездное сияние освещало все, что поблизости, довольно ярко, но на расстоянии ничего видно не было. Черные мачты высились, выделяясь на фоне этого драгоценного блеска, и их суживающиеся кверху силуэты медленно раскачивались, чуть-чуть в одну сторону, чуть-чуть в другую. Паруса, поскольку тени в их закруглениях расплылись, казались плоскими. Фалы, тросы, брасы тут были на виду, а там скрывались во мраке, и общая картина отличалась такой прихотливостью, что утрачивалось всякое представление о них как о механических приспособлениях.

Узкая молочная палуба, подсвеченная сзади ярким огоньком нактоуза, зыбилась по направлению к баку, вплоть до косого навеса над бушпритом, а тот будто силился указать на большую одинокую звезду над самым горизонтом.

Шхуна шла довольно быстро, с тихим шорохом разрезая форштевнем море, рассыпая ливень искр, загоравшихся повсюду, где вода плескалась о борт корабля, как будто океан был сплетением чувствительных нервов, и продолжавших мерцать позади в чистой белесости кильватерного следа. Лишь щекочущий ноздри легкий запах дегтя напоминал о том, что это не фантазия из слоновой кости и эбенового дерева, а машина. Потому что шхуна — это, в сущности, одно из наиболее совершенных с точки зрения механики, строгих по конструкции, лишенных всякого украшательства устройств, когда-либо изобретенных человеком.

В нескольких ярдах от борта косяк светящихся рыб озарил воду сначала на одной, потом на другой глубине.

Но в нескольких сотнях ярдов уже не видно было ничего вообще! Море там становилось ровно поблескивающей чернотой и казалось недвижным. Все находившееся вблизи было настолько ясно различимо во всех подробностях, что просто не верилось, будто в некотором отдалении целый корабль мог оставаться невидимым, будто без оптических приборов, без мучительного напряжения зрения действительно ничего нельзя было увидеть.

Йонсен вышагивал взад-вперед с подветренной стороны корабля, так чтобы любой ветерок, который поймают опавшие паруса, переливался на него прохладным непрерывным потоком. Время от времени он взбирался на вершину фок- мачты и, несмотря на тот очевидный факт, что дополнительная высота не обеспечит ему дополнительного видения, вглядывался в пустоту до рези в глазах, затем спускался и возобновлял свое безостановочное хождение. Корабль с потушенными огнями, может быть, уже подкрался к нему ближе, чем на милю, а он и не знает.

Йонсен не обладал развитой интуицией, но сейчас он с необыкновенной остротой ощущал, что где-то рядом под покровом тьмы таится враг и готовится его уничтожить. Он напрягал не только зрение, но и слух, но не было слышно ничего вообще, только шелестела за бортом вода, да иногда побрякивал расшатавшийся блок.

Вот если бы светила луна! Он вспомнил другой случай, пятнадцать лет тому назад. Невольничье судно, на котором он был тогда вторым помощником, ходко шло по ветру на всех парусах, люки были задраены над их вонючим грузом, когда совсем рядом, на расстоянии пушечного выстрела, сверкающую лунную дорожку пересек фрегат — мелькнул на свету и снова исчез. Йонсен сразу понял, что, хотя фрегат, оставив освещенное место за кормой, стал для них невидим, они сами, полностью окруженные лунным сиянием, должны быть отлично видны фрегату. Гул пушечного выстрела скоро это подтвердил. Он хотел было ответить выстрелом вслепую, но их капитан, напротив, приказал убрать все паруса до последнего, и они потом всю ночь провели без парусов и, разумеется, в неподвижности, но (поскольку нечему было отражать свет) также став, в свою очередь, невидимыми. Когда наступил рассвет, фрегат был от них так далеко по ветру, что им теперь ничего не стоило смазать пятки.