Ричард Хартман – Эхо агонии (страница 4)

«Что… что это было?» – голос Натальи в шлеме был тонкой, надтреснутой нитью. Она вжалась в стену, автомат наготове, но цели не было.

«Не знаю», – Алексей стоял как вкопанный посреди коридора, его фонарь выхватывал лишь пустоту. «Соня? Данные?»

Я смотрела на поток информации на планшете. Однократное, четкое срабатывание датчика движения. Больше – ничего в этом секторе. Но наш бортовой сервер выдавал лавину бессвязных данных, перемежающихся паническими статусами:

…АНАЛИЗ АНОМАЛИИ… НЕСООТВЕТСТВИЕ ПАТТЕРНАМ…

…УГРОЗА НЕ КЛАССИФИЦИРОВАНА… ДОСТОВЕРНОСТЬ ДАННЫХ СНИЖЕНА…

…ИСТОЧНИК ПОМЕХ: ВНУТРЕННЯЯ СЕТЬ СТАНЦИИ "РЮСЭЙДЗЁ"… АКТИВНОСТЬ УРОВНЯ 8…

…РЕКОМЕНДАЦИЯ: НЕМЕДЛЕННОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ… КОД УГРОЗЫ: ЧЕРНЫЙ…

Он не понимал. Он терял контроль над ситуацией и над своими собственными выводами. «Датчик сработал. Причина – неизвестна. Энергетический след отсутствует. Тепловой след отсутствует. Бортовой компьютер… дезориентирован. Помехи нарастают экспоненциально. Он рекомендует немедленное отступление. Код угрозы: Черный». Мои слова повисли в ледяной, звенящей от напряжения тишине отсека с пустыми скафандрами. Слово KIKAI пылало на экране планшета в руках Олега, единственная ясность в море хаоса.

Мы стояли в сердце заброшенной японской станции, в кольце тьмы, которую наши фонари лишь подчеркивали, выхватывая абсурдные детали кошмара. Перед нами – немые, пустые свидетели исчезновения, застывшие в позах немого вопроса. За нами – призрачный щелчок датчика в пустоте, эхо невидимой ступни. Вокруг – всепоглощающая тишина, нарушаемая лишь нашим учащенным дыханием и навязчивым, предательски громким гулом систем жизнеобеспечения – последним рубежом между нами и безжалостной, перекраивающей реальность аномалией станции. И где-то в её перекрученных, коррумпированных сетях, в пульсирующей кристаллической плоти стен, в самом воздухе пустоты, оно шевелилось. Сознание станции, сошедшее с ума или обретшее новую, чудовищную форму. Кикай. Машина. Механизм гибели, смысл которой был скрыт от нас. "Машина чего?" – подумала я, глядя на пульсирующий налет. "Разрушения? Трансформации? Или… эволюции?"

Я посмотрела на мерцающий налет рядом. Он дышал? Или это был лишь обман света, игра кристаллов? Компьютер говорил об активности. Олег – о спящей, но сложной биологии, вплетённой в металл. Алексей требовал действий в условиях нулевой видимости врага. Наталья готовилась к невидимым ранам от невидимого оружия. Иван жаждал врага, которого нельзя было увидеть или понять, чтобы хоть как-то определить поле боя.

Мы пришли искать утечку информации – банальную техническую неполадку или диверсию. А нашли дверь в кошмар, где информация сама стала патогеном, а реальность – податливой глиной в руках слепого, безумного гончара. И первый вопрос, застывший в ледяном безмолвии Командного центра, куда нам ещё предстояло дойти, звучал уже не о колонистах или данных: Кто здесь экспериментатор? Кто – подопытный кролик в этом извращенном опыте по пересборке реальности? И чьё пробуждение – холодное, механическое, непостижимое – мы только что спровоцировали своим вторжением?

Глава 2

Тишина «Рюсэйдзё» после ложного срабатывания датчика не просто нависла – она впиталась в скафандр, стала вязкой субстанцией, заполняющей пространство между кожей и композитным пластиком шлема. Слово KIKAI на экране планшета Олега погасло, оставив после себя лишь мёртвую линзу и бездонную пропасть вопроса. Мы двинулись дальше по коридору к Командному центру, но каждый шаг по решетке пола отдавался не в ушах, а в костях, в вибрации грудной клетки, словно станция пыталась говорить с нами на языке низкочастотного гула, который не улавливали микрофоны. Бортовой компьютер с "Вао" молчал, его панические предупреждения сменились на леденящий статус: ВЫСОКАЯ НЕОПРЕДЕЛЕННОСТЬ. КОЭФФИЦИЕНТ ПОНИМАНИЯ СИТУАЦИИ: 0.12. РЕКОМЕНДАЦИЯ: НЕМЕДЛЕННАЯ ЭВАКУАЦИЯ. Рекомендация, которую мы проигнорировали с молчаливого кивка Алексея. Приказ Орднунга, – подумала я, глотая комок сухости в горле, – этот цифровой фетиш, эта абстракция из нулей и единиц, принесённая издалека людьми, уверенными в своей власти над реальностью. Они велели найти причины, по которой японцы спешно бросили эту дорогостоящую космическую станцию. Адская ирония: мы охотимся за призраком утекшего знания, в то время как сама станция кажется материализовавшимся кошмаром информации, вышедшей из-под контроля, воплотившейся в патологическую плоть и пульсирующий разум, который отказывается быть расшифрованным. Ощущение наблюдения не покидало; это было не чувство чьего-то взгляда, а давление самой среды, словно воздух (вернее, его космическое отсутствие) стал проводником чужого внимания.

Переход в Командный центр обозначала массивная двойная дверь. Зловеще. Двери были частично открыты, заклинившись в искривленном проёме. Металл вокруг стыка был не просто покрыт теми же серыми наростами – он сросся с ними. Пульсация здесь была сильнее, почти ритмичной, как замедленный пульс спящего гиганта. Наросты были толще, влажнее на вид под лучами фонарей, испещрены сетью тёмных прожилок. Не коррозия, не плесень, – отметила я про себя, сканируя поверхность боковым сенсором скафандра. Морфология ближе к колониальной ткани, к ризоме гриба, но с включениями металлических кристаллов. Биомеханический симбиоз на уровне, который наши учебники назвали бы научной фантастикой. Мы протиснулись внутрь, ощущая, как скользкая поверхность наростов на мгновение касается брони скафандров. Олег сдержанно выругался.

Эта часть «Рюсэйдзё» должна была быть сердцем станции – командный центр, жилые модули, место отдыха и, возможно, надежды. То, что открылось нашим фонарям в просторном холле, было злой пародией, декорацией апокалипсиса. Застывший хаос: опрокинутые стулья, сдвинутые столы, застывшие в позах, говорящих о внезапной, панической попытке бегства. На стенах – японские мотивационные плакаты с идиллическими видами Фудзи или парков Киото, теперь изуродованные трещинами и затянутые тем же вездесущим кристаллическим саваном. В углу валялся разбитый монитор, и из его экрана, словно из раны, прорастали странные, волокнистые отростки, похожие на спутанные корни или гибрид проводов и мицелия. Инфицирование, – подумала я. Не технический сбой, а биологическое заражение инфраструктуры. Воздух (точнее, его космическое ничто) казался здесь еще более «густым», сопротивляющимся движению; шаги давались с усилием, будто мы шли по дну смоляного озера. Датчики показывали лишь следовые газы – продукты распада, но ощущение было физическим.

«Центральный терминал», – голос Алексея, лишённый обычной резкости, прозвучал как скрежет по льду. Он указал на массивный пульт в центре зала, наполовину скрытый опрокинутым столом. «Соня, Олег. Ваша цель. Оживить. Вытянуть всё. Иван, Наталья – боковые коридоры. Жилые отсеки. Ищите любую информацию. Бумагу, кристаллы, любые записи. Особенно связанные с "Хикари"». Его приказ был чётким, но в паузе перед "особенно" я уловила тень чего-то большего, чем служебный интерес.

Я и Олег подошли к терминалу. Панель выглядела как жертва насилия. Экран – паутина трещин. Клавиатура… исчезла. На её месте зияло отверстие, из которого свисал спутанный клубок проводов, спекшихся в единый, покрытый серым налетом ком, напоминающий спрута или гигантского слизня, втянувшегося в нору. Оно здесь, – мелькнула мысль. Прямо здесь, в сердце управления. Олег осторожно поднес ручной сканер к комку, его лицо за стеклом шлема было сосредоточенным, но бледным.

«Структура… сложная. Полимеры высокой плотности… кремнийорганические цепи… и…» Он замолчал, переключив режим сканирования. «Следы… нейронных белков? Очень специфических. Синтетических? Но… деградировавших. Мутировавших. Это… это похоже на…»

«На что, Олег?» – спросила я, подключая кабель прямого доступа к уцелевшему порту на боковой панели терминала. Мои пальцы в перчатках были ледяными, движения – слишком резкими. Не трогай, не трогай… – шептал инстинкт. Разум парировал: Данные. Нужны данные.

«…на искусственную нейронную ткань. Высокого порядка. Но… извращенную. Патологическую». Голос Олега потерял научную сухость, став хриплым от отвращения и первобытного страха. «"Хикари"… "Свет". Боже, что они зажгли? Что они впустили в свои машины?»

Панель моего переносного компьютера ожила, экран захлебнулся знакомым потоком ошибок и предупреждений о коррупции данных, поврежденных секторах, несовместимых протоколах. Но среди цифрового хаоса мелькнула строчка, заставившая сердце ёкнуь:

…Обнаружен локальный кэш памяти терминала "Saikai-1"…

…Попытка доступа к изолированным секторам… УСПЕШНО (частично, 18% целостности).

…ФАЙЛЫ ОБНАРУЖЕНЫ: ЛИЧНЫЕ ЗАПИСИ (Д-Р ТАНАКА, ИНЖ. САТО), ТЕХНИЧЕСКИЕ ЖУРНАЛЫ (ПРОЕКТ "HIKARI"). ДАННЫЕ КРИТИЧЕСКИ ПОВРЕЖДЕНЫ, ФРАГМЕНТАРНЫ…

«Есть доступ!» – выдохнула я, ощущая странную смесь триумфа и ужаса. «Фрагменты. Личные записи. Журналы "Хикари". Повреждены, но… есть что-то.» Ключ? Или приглашение в ловушку?

«Выводи на общий канал. Всем слушать», – приказал Алексей. Его фигура в скафандре замерла посреди зала, как скала посреди бушующего моря. Экзоскелет воли. Но что внутри?

Первый файл – обрывки текста, перемежающиеся статикой и кашей из битых символов. Японский язык, но бортовой сервер, словно археолог, копающий в мусоре, выдавал перевод: