Ричард Бэккер – Воин-Пророк (страница 133)
От одной этой мысли у Ахкеймиона перехватило дух. Он вспомнил, что внутри этих стен его ждет нечто большее, чем Эсменет. Давние тайны, окружающие Майтанета. Угроза, исходящая от Консульта и его шпионов-оборотней. Обещание и загадка Анасуримбора Келлхуса. Предвестия Второго Апокалипсиса!
Но хотя по коже побежали мурашки, что-то в нем упрямилось, что-то старое и бессердечное, словно крокодил. «Да в гробу я видел эти тайны! — подумалось Ахкеймиону. — Пускай хоть весь мир вокруг летит в тартарары!» Ибо он — Друз Ахкеймион, такой же мужчина, как и все прочие, и у него есть его возлюбленная, его жена — его Эсменет. Все остальное казалось ребячеством, подобно строкам в зачитанной книге.
«Я знаю, что ты жива. Я знаю!»
В конце концов их небольшой отряд остановился перед безликими стенами какой-то усадьбы. Ахкеймион, стоя рядом с Ксинемом, наблюдал, как двое нумайньерских рыцарей спорят со стражниками, охраняющими ворота. Услышав голос друга, он повернулся в его сторону.
— Акка, — сказал Ксинем, хмуря брови в своей странной, безглазой манере. — Когда мы шли через тени…
Маршал заколебался, и на миг Ахкеймион испугался яростного потока взаимных упреков. До Иотии сама идея о том, что можно прибегнуть к колдовству, чтобы проскользнуть мимо врагов, была бы немыслима для Ксинема. И однако же он согласился, когда Ахкеймион предложил этот вариант в Джокте — согласился неохотно, но без единого слова жалобы. Может, теперь он раскаивается? Или его, как и самого Ахкеймиона, одолевают заботы?
— Я слеп, — продолжал Ксинем. — Слеп, как самый настоящий слепец, Акка! И все же я видел их… Кишаурим. Я видел, как они смотрят!
Ахкеймион поджал губы. Его встревожил страх, смешанный с надеждой, в голосе маршала.
— Ты действительно видел, — осторожно подбирая слова, ответил он, — в некотором роде… Существует много способов видеть. И все мы обладаем глазами, что никогда не прорастали сквозь кожу. Люди ошибаются, думая, что между слепотой и зрячестью нет промежутков.
— А кишаурим? — не унимался Ксинем. — Как им…
— Кишаурим — господа этого промежутка. Говорят, будто они ослепляют себя сами, чтобы лучше видеть Мир, Что Между. По мнению некоторых, именно в этом — ключ к их метафизике.
— Так, значит… — начал Ксинем со страстностью в голосе.
— Не сейчас, Ксин, — оборвал его Ахкеймион. — Как-нибудь в другой раз…
Старший из тидонских рыцарей, раздражительный тан по имени Анмергал, шел к ним от ворот усадьбы.
На ломаном, но вполне понятном шейском Анмергал сообщил, что люди Пройаса согласны принять их — вопреки здравому смыслу.
— Никто еще не пробирался в Карасканд, — пояснил он.
А потом, не дожидаясь ответа, тан неуклюже зашагал прочь, на ходу выкрикивая команды своему отряду. Из темноты появились пехотинцы, одетые как кианцы, но с Черным Орлом дома Нерсеев на щитах. Ахкеймиона с Ксинемом ввели на территорию усадьбы.
Там их встретил управитель в потрепанной — но зато черно-белой, цветов дома Пройаса — ливрее. Они прошли мимо какой-то кианки — очевидно, рабыни, — опустившейся на колени в дверном проеме, и Ахкеймион поймал себя на том, что потрясен — не ее неприкрытым страхом, а просто тем, что она — первая из фаним, кого он увидел во всем Карасканде…
Неудивительно, что город напоминает гробницу.
Они завернули за угол и оказались в передней с высоким потолком. Между двумя толстыми колоннами — судя по виду, нильнамешскими, — обнаружилась приоткрытая дверь, бронзовая с прозеленью. Управитель просунул голову в щель. Затем он отворил дверь полностью и, обеспокоенно глянув на Ксинема, жестом пригласил их войти. У Ахкеймиона скрутило внутренности, он мысленно выругался…
А потом обнаружил, что смотрит на Нерсея Пройаса.
Хоть он и был более изможденным и гораздо более худым — льняная рубаха болталась на нем, словно на вешалке, — наследный принц Конрии казался почти прежним. Копна вьющихся черных волос, которые его мать одновременно и ругала, и обожала. Аккуратно подстриженная борода. Лицо, уже не столь молодое, но сохранившее прежние очертания. Выразительный лоб. И конечно же, ясные карие глаза, теперь достаточно глубокие, чтобы вместить любую смесь страстей, сколь угодно противоречивых.
— Что такое? — спросил Ксинем. — Что происходит?
— Пройас… — сказал Ахкеймион и кашлянул, прочищая горло. — Это Пройас, Ксин.
Конрийский принц с ледяным спокойствием посмотрел на Ксинема. Он отступил на два шага от искусно украшенного стола. И, словно во сне, спросил:
— Что случилось?
Ахкеймион не ответил, оцепенев от потока неожиданных эмоций. Он почувствовал, как лицо залила краска ярости. Ксинем стоял рядом, абсолютно неподвижно.
— Говорите же, — приказал Пройас. В голосе его звенело безрассудство. — Что случилось?
— Багряные Шпили лишили его глаз, — ровным тоном произнес Ахкеймион. — Чтобы… чтобы…
Молодой принц вдруг кинулся к Ксинему и, словно безумный, стиснул его в объятиях — не щека к щеке, как принято между мужчинами, а уткнувшись, словно ребенок, лицом в грудь маршалу. Плечи его вздрагивали от рыданий. Ксинем положил ладони ему на затылок и прижался бородой к макушке.
Несколько мгновений невыносимой тишины.
— Ксин, — прохрипел Пройас. — Пожалуйста, прости меня! Прости! Умоляю!
— Ш-ш-ш… Мне достаточно почувствовать твое объятие… Услышать твой голос.
— Но, Ксин! Твои глаза! Глаза!
— Ну, будет, успокойся… Акка вылечит меня. Вот увидишь.
При этих словах Ахкеймион дернулся. Надежда, обманывающая близких, — наихудший яд.
Задохнувшись, Пройас прижался щекой к плечу маршала. Его блестящие глаза остановились на Ахкеймионе, и некоторое время они, не мигая, смотрели друг на друга.
— И ты, старый наставник, — сипло произнес молодой человек. — Сможешь ли ты найти в своем сердце прощение?
Хотя Ахкеймион отчетливо слышал эти слова, они доносились до него словно откуда-то издалека. Нет, понял он. Он не сможет простить — и не потому, что сердце его ожесточилось, а потому, что все это стерлось, изгладилось из памяти. Он видел мальчика, которого когда-то любил, — но в то же время он видел и чужака, незнакомца, мужчину, идущего ненадежными, сомнительными путями.
Истинно верующего.
Слепого фанатика.
Как ему только могло прийти в голову, будто эти люди — его братья?
Изо всех сил сохраняя каменное выражение лица, Ахкеймион сказал:
— Я более не наставник.
Пройас крепко зажмурился. Когда же он открыл глаза, его взгляд сделался непроницаемым. Какие бы невзгоды ни перенесло Священное воинство, Пройас-Судия выжил.
— Где они? — спросил Ахкеймион.
Теперь круги были очерчены куда четче. Если не считать Ксинема, его сердце принадлежало лишь Эсменет и Келлхусу. В целом мире только они имели значение.
Пройас явственно напрягся, отодвинулся от Ксинема.
— Тебе что, никто не сказал?
— Нам вообще никто ничего не говорил, — пояснил Ксинем. — Они боялись, что мы можем оказаться шпионами.
У Ахкеймиона перехватило дыхание.
— Эсменет?! — еле выдохнул он.
— Нет… Эсменет в безопасности.
Пройас провел рукой по стриженым волосам; вид у него был встревоженный и зловещий.
Где-то зашипел фитиль оплывшей свечи.
— А Келлхус? — спросил Ксинем. — С ним что?
— Вы должны понять. Много, очень много всего произошло.
Ксинем принялся шарить в воздухе рукой, словно ему нужно было прикоснуться к собеседнику.
— Что ты такое говоришь, Пройас?
— Я говорю, что Келлхус мертв.
Во всем Карасканде лишь огромный базар нес память о Степи, и даже это была всего лишь тень памяти — ровная поверхность каменной кладки, открытое пространство, окруженное фасадами с темными окнами. Между камнями брусчатки не росла трава.
«Свазонд, — сказал он тогда. — Человек, убитый тобой, ушел из мира, Серве. Он существует лишь здесь, в шраме на твоей руке. Это — знак его отсутствия, всех путей, где не пройдет его душа, всех действий, какие он не совершит. Знак тяжести, которую ты отныне несешь».
А она ответила: «Я не понимаю…»
До чего же милая глупышка. Такая невинная…
Найюр лежал рядом с животом дохлой лошади, окруженный мертвыми кианцами — жертвами разграбления города, произошедшего три недели назад.