Ричард Бэккер – Великая Ордалия (страница 84)
– Они явятся, – предупреждал Келлхус, – они не откажутся от той мощи, что собою представляет Орда, и той угрозы, которой она является для нашей миссии. Нечестивый Консульт вмешается. Наконец, братья, вы столкнетесь с нашим врагом во плоти, сразитесь с Причиной, что движет вами.
Слова, обратившие их сердца в кулаки!
По крайней мере тогда. И сейчас Саккарису достаточно было повернуться, чтобы узреть Даглиаш и белое сияние, исходившее от его господина и пророка, обтачивающего темные руины. Он мог бы отправить весть ему или кому-то из своих собратьев – великих магистров, – но не сделал этого.
Несмотря на всю свою мощь и знания, он в той же мере был человеком Кругораспятия, как и все прочие. И подобно им, остро ощущал некие перемены в уместности, вытекавшие из смены места их пребывания и изменения господствующих сил. Память о доме истончалась в его сознании, становясь чем-то вроде тусклой искорки или замаравшей страницу кляксы. Долгое время они шли сумеречными областями, где не было иной власти, кроме жестокости. Но сейчас…
И дикость разгоралась внутри экзальт-мага, так же как и в душах прочих мужей воинства. Пробудившаяся тьма.
Ибо он, как и все остальные, не избежал причащения Мясом.
На вершине Мантигола, глядя на беснующиеся равнины, Апперенс Саккарис хохотал, не заботясь о том, что соратники обеспокоенно поглядывают на него. Экзальт-маг заходился смехом, и в этом смехе звучал голос, которого этот мир не слышал уже два тысячелетия.
Ауранг… Ауранг! Мерзкая бестия. Старый враг.
Ну наконец-то.
Поначалу Пройас со своей свитой старался держаться повыше, чтобы иметь возможность обозревать все святое воинство целиком, но решение это оказалось ошибочным, особенно с учетом того, что склоны вздымались все круче, а трещины и разломы между ними становились все глубже. Катастрофа, которой так опасался Пройас, все не наступала. Даже изнуренные быстрым бегом, даже стиснутые в слепые толпы, мужи Ордалии были неудержимы. Всесокрушающий прилив охватывал бурлящие шранчьи массы, поглощая их и оставляя на своем пути целые поля растоптанных и залитых лиловой кровью тел. Как отдельные люди они ревели, кромсали и молотили врагов, но как множество они потребляли, не столько обращая врагов в бегство, сколько не позволяя им ускользнуть. Пройас потерял троих из своей свиты, пытаясь спешно продвигаться вперед, ибо единственное, что он мог сделать, – это оказаться в нужном месте в тот миг, когда стремительный напор в конце концов неизбежно угаснет. И тогда он направился вниз – к побережью, уводя лошадей прочь с переполненных толпами склонов.
Добравшись наконец до залитой кровью береговой линии, он погнал своего коня на запад, надеясь, что Кайютас и остальные поспевают за ним. Он едва не кричал от облегчения, столь свежим и чистым был морской бриз. Само же море оказалось загрязненным и замаранным, как и следовало ожидать. Бледные конечности колыхались в перекатывающихся бурунах, отступающие назад волны играли черными отблесками в лучах солнца, а остающиеся на линии прибоя лужицы являли взгляду свой лиловый цвет. Дохлые шранки качались на волнах, сталкиваясь друг с другом и превращая прибрежные воды в какую-то вязкую массу. Прибой швырял и закручивал туши в омерзительные водовороты, почти целиком состоящие из гладкой поблескивающей кожи и маслянистой пены. Зрелище было каким-то дурманящим: лица утопленников поднимались из мутных глубин, виднелись сквозь мерцающую на поверхности пленку, волны накатывали с плеском, отступали назад и вздымались, и снова накатывали…
Узкая прибрежная полоса благодаря прибою оказалась относительно чистой, и крепкая маленькая лошадка Пройаса беспрепятственно помчалась вдоль песчаных отмелей, лишь иногда перескакивая через лежащие тут и там тела.
Касание ветра взъерошило его бороду, а внутри него что-то пустилось вдруг вскачь.
Рядом, на растрескавшихся склонах Уроккаса, словно на вздымающихся стенках гигантской чаши, сыны человеческие забивали и свежевали сынов нин’джанджиновых.
Анасуримбор Келлхус выглядел отсюда отдаленной мерцающей искоркой, недвижимой, как путеводная звезда. Лезвием ножа, слишком тонкого, чтобы его можно было увидеть, он взрезал извергавшую черный шлейф глубину.
Экзальт-маг шел с одной вершины на другую, чувствуя, как желудок его подбирается к горлу, ибо путь великого магистра лежал к поверхности, простирающейся далеко внизу. Он спускался по лестнице из горных вершин, следуя колдовским отражениям утесов и пиков Мантигола, не обращая внимания на своих парящих в воздухе братьев, которые все еще пронизывали порученные им участки склонов нитями из света и смерти. Саккарис миновал их, покрывая дюжину локтей каждым шагом. Он шел мимо груд мертвецов и устилающих горные склоны ковров из лежащих вповалку дымящихся трупов, продвигался вперед, обходя целые ущелья, забитые обугленной плотью.
Так спускался с горы великий магистр Завета: озаренная собственным светом мраморная фигура шествовала над пространствами, полными тьмы и голодных тварей – их макушки были гладкими словно жемчуг, лапы жадно тянулись к нему, челюсти яростно клацали. Твари возмущенно визжали, царапая его недоступный их ярости лик когтями, осыпая его бесчисленными стрелами и дротиками, так что тем, кто в ужасе наблюдал за всем этим с гор, он казался магнитом, притягивающим к себе железную стружку черными, лохматыми облаками.
Саккарис не чувствовал тревоги. Но и не наслаждался ликующим весельем, обычно свойственным тем, кто сумел безнаказанным и невредимым миновать сборище корчащихся от ненависти врагов. Он самими костями ощущал своего рода успокоение, легкость дыхания, присущую человеку, который проснулся и не ощутил гнета хоть сколь-нибудь значимых тревог и забот. Однажды это случится именно так, осознала истончающаяся часть его души. Однажды один-единственный человек, единственный Выживший, будет блуждать в одиночестве по миру, полному дыма и бездушной ярости.
И он, умалившись, ступил в эту зараженную тлетворной пагубой безмерность. Шагнул в кишащие непристойностями глубины Орды.
Одинокая фигура. Драгоценный сияющий светоч.
Будь то сыновья жестокого старика Эрьеата или же его соратники – короли-верующие, Саубон всегда отличался от своих братьев. Сколько он себя помнил, ему никогда не удавалось кому-то принадлежать. По крайней мере, не в том смысле, в каком прочие люди – вроде Пройаса – казались на это способными. Его проклятие не было проклятием человека неуклюжего или испуганного, который уклоняется от товарищества из-за того, что остальные могут наказать его недостатком благосклонности. И не проклятием человека ученого, которому известно чересчур многое, чтобы позволить невежеству заполнить промежуток между несхожими сердцами. И уж тем более оно не было проклятием человека отчаявшегося, который раз за разом протягивал людям руку, но видел лишь обращенные к нему спины.
Нет. Его проклятие было проклятием гордыни и высокомерия.
Он не был напыщенным. И не вел себя подобно этому мерзавцу Икурею Конфасу, который и вздохнуть не мог, не поглумившись над кем-нибудь. Нет. Он был рожден, ощущая зов, жажду, не присущую прочим, но для него самого яростную и ненасытную, пронизывающую само его существо. Но предмет его желаний не отражался в начищенном серебре. Величие – вот то, чего он всегда жаждал добиться…
И он зарыдал, когда Келлхус сказал ему об этом на сечарибских равнинах. «Я вознес тебя над остальными, – произнес его господин и пророк, – потому что ты – это ты…»
Человек, у которого никогда не получалось по-настоящему склониться перед кем-либо или чем-либо.
Все это время, склоняя голову в молитвах, он на самом деле не смог бы произнести ни одной из них, он выстаивал торжественные церемонии, хотя едва выносил их – не говоря уж о празднествах, и убивал сотни и тысячи людей ради веры, которую считал вещью скорее выгодной, нежели убедительной.
И лишь сейчас неподдельно упасть на колени? Здесь? Обглоданная временем крепость Даглиаш стала для него подлинным Храмом, а будто отдирающий мясо с костей вой Орды – жреческим хором. Он испытывал неистовое благоговение, задыхаясь от нахлынувших чувств. Что же это за отклонение?
Кто же начинает поклоняться пророку лишь после того, как тот сам объявил себя ложным?
Это Мясо – почти наверняка.
Но Саубона это не заботило. Да и не могло заботить, не тогда, когда Анасуримбор Келлхус, попирающий небеса и сияющий грохочущими смыслами, извергал вовне внутренности земли, потроша целую гору!
Создатель тверди!
Колодец Вири уже углубился настолько, насколько высоко возносился ранее Циворал, – или даже глубже. Его выщербленное устье напоминало кратер, но ниже края он превращался в цилиндрическую шахту: ее поверхности покрывали тотемические барельефы, которые казались слишком незатейливыми и недостаточно выпуклыми, чтобы быть творением нелюдей. Раскинув руки и запрокинув голову, святой аспект-император понуждал эту дыру, опорожняя ее глубины.