Ричард Бэккер – Великая Ордалия (страница 111)
Она рефлекторно бьет его, как бьют ребенка, который резвится слишком близко от открытого огня. Мальчик перехватывает ее запястье без малейшего усилия или беспокойства. Как и всегда, в его взгляде читается не более чем любопытство. Она выдергивает руку, напрямую тянется к его бедру, забирая «Бурундук» и свою хору. Один яростный удар сердца она жалеет мальчишку, одновременно свирипея и раздражаясь.
– Нельзя! – говорит она ему, будто дрессируя щенка. – Нельзя!
– Нож, – говорит Ахкеймион, по-прежнему держась на расстоянии – из-за хоры, понимает она. – Позволь взглянуть на него.
Фыркнув, она перебрасывает нож ему. Она вдруг понимает, что старый волшебник говорил правду – им необходимо было всю ночь продолжать бежать прочь из этих мест. Ее охватывает дрожь, она неловко вертит в руках хору, пытаясь убрать ее обратно в мешочек. Ругнувшись, она садится на корточки и начинает водить рукой по усыпанной листьями земле.
– Эмилидис, – задумчиво молвит старый волшебник хриплым голосом.
– Чего? – спрашивает она, доставая хору из мешочка и вновь убирая ее туда – к другой Безделушке. Ее зубы стучат. Она хватает свою золоченую кольчугу и натягивает через голову ее шелковую невесомость.
Квирри позволит им бежать всю ночь. Да.
– Твой нож неспроста был заперт в Хранилище, – говорит волшебник, по-прежнему пристально разглядывая клинок.
Неподвижный мальчик вперяет пристальный взор в окружающую темноту. Возможно, он умеет ощущать нечто вроде досады. Мимара, морщась от вони, накидывает на плечи свой плащ из подгнивших шкур.
– Величайший из древних мастеров создал его, – объясняет Ахкеймион.
– Что создал? – спрашивает она, отбирая у него нож. – «Бурундук»?
Мальчик-дунианин без усилий вскакивает на ноги, внимание его приковано к чему-то, таящемуся во тьме. Акка и Мимара тщетно всматриваются в ночь.
– Эй, бродяги! – разносится голос – резкий, с варварским акцентом.
Она едва не падает в обморок, столь велико потрясение.
Голос, человеческий голос доносится из обступившей их черноты, наполненный варварской яростью и триумфом, как оскаленная пасть – острыми клыками. Внезапно она чувствует их – окружившее их со всех сторон ожерелье из колючих шипов небытия, таких же как те, что касаются ее груди. Лучники, несущие хоры. Скюльвендские лучники.
– Слышите меня, отродья Трех Морей?
Бледная полоса лунного света прорывается сквозь низкое небо, освещая лысый холм.
Ахкеймион застывает с видом безумного колдуна-отшельника, столь же потрясенный, как и она. Лицо его обращено вниз и искажено ужасными предчувствиями. Мимара видит того, кто обращается к ним, – голубоглазый, бородатый скюльвенд, встреченный ими ранее. Жестоколицый язычник…
– Следуйте за мной или умрите! – кричит варвар, как-то странно, по-волчьи, склонив голову.
Старый волшебник поднимает взгляд:
– Кто?..
– Вас призывает к себе Мауракс урс Кагнуралка! Душитель детей! Великий и Святой Рассекатель глоток! Наш могучий Король Племен ожидает вас, чтобы с глазу на глаз погадать на вашу судьбу!
По-видимому, они тоже опасались шранков. Синелицый приказал Ахкеймиону осветить их путь, и теперь туча мошкары вилась вокруг висящей в прохладном воздухе Суриллической Точки. Они следовали за ее скольжением, пробираясь сквозь густой кустарник и сорные травы, яркими искрами выплывающие из абсолютной темноты. Деревья, мимо которых они проходили, покрылись белесым инеем. Мешанина поблескивающих во мраке пятен обступала их. Жестокие лица. Узлящиеся сухожилиями, исполосованные шрамами предплечья. Покачивающиеся в седлах фигуры. Колючие шипы небытия плывут в окружающей тьме – Мимара чует их стайкой блуждающих рыбок, скользящих в толще чернильных вод. Шранки время от времени скулят и повизгивают в темноте.
Синелицый со всей силы врезал Ахкеймиону по губам, когда тот осмелился вымолвить какой-то вопрос, и теперь они стражу за стражей идут в абсолютном безмолвии – крохотный очаг колдовского света, окруженный конной лавой диких наездников. Очаг, плывущий сквозь косматую мглу. Мимара поддерживает свой живот, прогоняя волны подступающей тошноты. Нерожденный младенец беспокоится и постоянно пинает ее изнутри. Дважды она спотыкается, но мальчик подхватывает ее, удерживая от падения. Ей хорошо знакомо это состояние – смешение воедино пульсирующего страха и изнеможения, из-за чего движения ее души все больше и больше наполняются замешательством. Успокоением и даже более того – истовым пламенем убежденности, какой она раньше и не ведала, одаряет ее лишь открывшееся Око. Ужас, окутавший ее мысли, исходит из понимания, что это скюльвенды, но теперь ей мнится непоколебимая уверенность не только в том, что они обречены на страдания и муки, но и в том, что их ожидает в итоге чудесное спасение.
Приходит в голову мысль помолиться. Вместо этого она обнимает живот.
От Синелицего смердит прокисшей мочой. Неплохой способ отвадить всех этих насекомых, решает она, хлопая себя по щеке. Раскинувшаяся над ними чаша небосвода немного светлеет. Одиночные звезды подмигивают им сквозь рваную лоскутную дымку, окутавшую небеса. Земля становится все более коварной, покрытой выпирающими камнями и испещренной рытвинами. Лиственный полог редеет, а затем пропадает, и они оказываются на полукруглом уступе над широкой речной поймой, запертой между гигантскими скалами. Огни военного лагеря не слишком многочисленны, но ведь и ночь уже на исходе.
Сияет Гвоздь Небес, вонзенный в чашу небосвода.
Синелицый ведет их вниз по склону, между циклопическими скалами, поросшими на всю высоту травой и кустарником. В воздухе витают запахи дыма и человеческого дерьма. Пленники ожидают в бездействии, пока Синелицый совещается с одним из воинов сопровождающего их отряда – по виду его командиром, седовласым вождем, щеголяющим в старинном кианском шлеме. Мимара замечает, что губы Ахкеймиона движутся сами собой, как обычно движутся губы опустошенных, усталых стариков, перечисляющих раз за разом свои горести. Вспыхивающая с новой силой тревога гонит прочь усталость, и та отступает куда-то на край сознания.
Седовласый бьет свою лошадь пятками, побуждая ее умчаться галопом в раскинувшуюся перед ними темноту. Синелицый дает сигнал к продолжению пути.
Они входят в спящий воинский лагерь и минуют его. Лишь малое число шатров-якшей виднеется в темноте, большинство воинов дремлют прямо под открытым небом, рядом со своими лошадьми, личинками свернувшись под войлочными одеялами. Между лежащими людьми не оставлено никаких тропок или промежутков, поэтому везде, где ступает небольшой отряд, их встречают ругательствами и хмурыми взглядами. Мимару приводит в замешательство яркий блеск льдисто-голубых глаз скюльвендов, сияющих в свете Суриллической Точки. Во всем мире лишь их глаза выглядят так, как будто все они – глаза одного человека, смотрящего с множества лиц.
От всех воняет мочой так же, как и от Синелицего. Один из каменных столбов, что высятся на равнине, воздвигается прямо перед ними, уродливый силуэт, рассекающий безграничность ночного небосвода. Она замечает на его вершине танцующие всполохи костра. Многочисленные якши, подобные шляпкам грибов, устилают виднеющееся в сумраке основание скалы. Спешившийся седовласый вождь уже ожидает их там. Синелицый свистит, и весь отряд лучников – носителей хор – сходит со своих лошадей. Она чувствует, как скользящие во тьме рыбки собираются в стайки по две, по три, следуя за владельцами Безделушек… Слез Бога.
Она берет старого волшебника за руку, пытаясь унять его дрожь. Он в ответ оделяет ее диковатым, косящим взглядом, подобным взгляду лошади, окруженной лесным пожаром. Мальчик же просто взирает на все вокруг с непроницаемым любопытством, как и всегда. Суриллическая Точка явственно подчеркивает сходство мальчишки с его дедом, так же как и его отросшие волосы.
Впервые Мимара понимает, что он ее племянник.
Синелицый держит путь вверх по склону одинокой скалы, следуя за Седовласым. Когда путники колеблются, один из скюльвендов толкает Ахкеймиона вперед, достаточно грубо, чтобы его борода коснулась плеча. Чувствуется какая-то обреченность в том, как старый волшебник собирается с силами, чтобы начать подъем. Внезапно она понимает, что ее пугает отсутствующее выражение его лица, причем даже в большей степени, нежели жестокость скюльвендов. Когда обстоятельства слишком давят на человека, он часто теряет терпение – вместе с жизнью…
Она знает это слишком хорошо.
Еще больше лишенных рисунков и украшений, бесцветных палаток теснится на неровной вершине скалы. В воздухе витает запах паленой баранины. Синелицый ведет их к одинокому столбу дыма, возносящемуся вверх – в морозное безмолвие. Тлеющие угли разбрасывают мерцающие искры, и те кружатся в холодном воздухе, а затем превращаются в улетающие прочь белесые хлопья, подобные крыльям ночных мотыльков. Она неохотно идет вперед, на фоне ярко горящего костра скюльвенды все больше пугают ее. Пламя хрипит и плюется, ревет и стонет, как рваный парус, наполненный ветром. Сквозь его всепожирающее сияние она различает сваленные в кучу туловища и конечности, сплетенные подобно клубку дождевых червей. Приходит понимание: они развели костер из шранков.