Ричард Бэккер – Великая Ордалия (страница 110)
– Все я понимаю, – отвечает она, глядя в его глаза, словно пытаясь прислониться к его старой, болезненно чувствительной душе… Ободрить его. И все же он по-прежнему отказывается довериться происходящему меж ними чуду.
– Понимаешь? Тогда ты должна понимать и то, что сейчас в действительности происходит. Второй Апокалипсис на самом деле начинается!
Мальчишка, сидящий на дне ложбины, обеими руками – здоровой и крабьей – сжимает их плечи, безмолвно предупреждая о чем-то. Затаив дыхание они вглядываются сквозь пожухшие травы и комья земли. От лошадиного фырканья ее начинает потрясывать – по какой-то причине она решила, что мальчик услышал очередного шранка. До боли в глазах всмотревшись сквозь соломенную штору, все трое наконец замечают еще одного скюльвендского всадника: он показывается на виду, затем спускается в небольшую низинку, карабкается на ближайшую к ним возвышенность и замирает.
Она не может этого слышать, но весь юг, похоже, сотрясает предзнаменованием поступи неисчислимых, несметных Людей Войны…
Человек, казалось, принюхивается. В его лице чувствуется некая жесткость, печать невежественной расы, отражение души слишком простой, чтобы выражать какие-либо сомнения или оттенки чувств. Его руки обнажены, как и руки прочих скюльвендов, но ни у кого из них даже близко не было такого количества шрамов – его руки исполосованы по всей длине. Дряблость кожи, заметная вокруг подмышек, выдает его немалый возраст, но кроме этого нет никаких иных признаков старости. Синяя краска украшает его лицо, столь же бледное, как и глаза. Амулеты, выглядящие как засушенные мыши, подвешенные за хвосты, свисают, болтаясь, с седла и уздечки. К вымазанным в грязи ногам его лошади прилипли сухие листья. Подобно напавшему на след охотнику, он тщательно оглядывает чащу своим ледяным взором. Во взгляде его таится какая-то напряженность, подобная готовности почуявшей добычу ласки.
Безошибочно, как представляется, его взгляд вонзается в их маленькую ложбинку.
Никто из них не шевелится и даже не моргает. Сердце имперской принцессы уходит в пятки.
Этот скюльвенд – один из Немногих.
Дневной свет истощается с каждым их шагом, с каждым мгновением их беспокойного бегства. Она, несмотря на свой поздний срок, бежит первой, чуть сзади спешит старый волшебник, чьи глаза беспорядочно блуждают, а поступь лихорадочна и сумбурна, как у ловкого, но безумного отшельника, пытающегося обнаружить где-то рядом ни с того ни с сего вдруг потерявшийся мир. Мальчик без особых усилий трусит позади, поочередно всматриваясь то вправо, то влево, внимательно изучая обступающую их завесу листвы.
Они не произносят ни слова. Отдаленный шранчий лай – все, что они слышат, помимо собственного дыхания. Внезапно происходящее напоминает ей уже ставшее однажды привычным – бежать, спасаясь, от одного пролеска к другому. Чувствовать нависшую за плечами беду. Ощущать иглы, втыкающиеся в горло при каждом вдохе. Замечать, как деревья зеленой завесой скрывают сущее, позволяя страху населить мир враждебным присутствием.
Они, шумно дыша, продолжают бежать до тех пор, пока сумерки и подступающая тьма не заливают чернилами дали, не окружают их шерстяными покровами. Решение передохнуть приходит само по себе – в виде торчащего из чащи лысым коленом небольшого холма. Возвышенности, поднимающейся до середины обступивших ее деревьев.
Наверху Ахкеймион склоняется и опускается на колени.
– Он видел нас, – говорит старый волшебник, вглядываясь в клубящийся сумрак.
Она не имеет ни малейшего представления, что он там пытается увидеть, – окружающий лес выглядит не более чем спутанными клоками шерсти и черными пятнами, подобными тем, что появляются от попавшей в глаза угольной пыли.
Она лежит, опершись спиной на замшелое бревно, взгляд ее плывет, руки охватывают раздутый живот. Горло сжимает и щиплет на каждом вдохе. Разъедающий жар ползет меж ребер.
– И что ты хочешь, чтобы мы сделали? – задыхаясь, спрашивает она. – Бежали дальше всю ночь?
Старый волшебник поворачивается к ней. Небо хмурится. Кажется, что луна лишь чуточку ярче, чем висящий где-то в тумане фонарь. У нее не получается разглядеть глаза Ахкеймиона под его массивным, нависающим лбом.
Из-за этого он выглядит непостижимо и пугающе.
Внезапно она понимает, что с трудом различает его сквозь режущее взгляд мерцание Метки.
– Если мы примем побольше квирри… – говорит он.
Что же слышится в его голосе? Восторг? Призыв? Или ужас?
Жгучая тяга переполняет ее.
– Нет, – выдыхает она.
– Нет? – вторит Ахкеймион.
– Я не собираюсь рисковать нашим ребенком, – объясняет она, вновь откидывая назад голову.
– Но ты именно это и делаешь!
И он продолжает уговоры. Скюльвенды способны были, как никакой другой народ, заставить его настаивать на осторожности. Безбожники, поклоняющиеся лишь насилию. Столь же нечестивые и порочные, как шранки, но гораздо хитрее.
– Они не настолько дикие, как тебе кажется! – кричит он, побуждаемый упрямством и беспокойством. – Их установления древние, но не примитивные. Их обычаи жестокие, но не бессмысленные. Хитрость и готовность к обману – вот самое ценное их оружие!
Она лежит, одной рукой поддерживая живот, а на другую опираясь лбом.
Вот ведь старый, назойливый хрен!
– Мимара! Нам нужно бежать дальше!
Она понимает, в какой опасности они находятся. Скюльвенды оставались немалым предметом беспокойства для Андиаминских Высот, хотя и меньшим, чем во времена Икуреев. Битва при Кийюте стоила им целого поколения мужчин – и не только его. Народ Войны всегда зависел от хор, которыми их предки завладели за тысячелетия. Лишенные большей части Безделушек, они попросту ничего не могли противопоставить колдунам Трех Морей.
– Двинемся назад, в горы, – твердит он, поглядывая в сторону Дэмуа. – Они не будут рисковать лошадьми в темноте. А к утру камни и скалы скроют наши следы!
В том, как он говорит и держит себя, чувствуется какая-то отталкивающая, бессмысленная пустота. Внезапно приходит убежденность, что его страстные увещевания порождены скорее квирри, а не беспокойством из-за скюльвендов. Он не столько жаждет вкусить будоражащий душу прах, чтобы иметь возможность бежать, сколько жаждет бежать, чтобы найти повод вкусить.
Всепожирающая страсть к наркотическому пеплу, подобно объятьям любовника, сжимает и ее душу. Но она все равно не поддается на уговоры. Внезапная волна жара охватывает ее, и, к отвращению старого волшебника, она стягивает через голову и бросает наземь шеорский доспех, а затем начинает стаскивать подкольчужник. Ее кожа, овеянная холодным ветерком, покрывается пупырышками. Она раздевается до нижней рубашки, из-за скопившейся грязи прилипшей к телу. Несколько ударов сердца она чувствует холод, столь нестерпимый, как если бы ее раздутый живот покрывала лишь змеиная шкура. Она опять не может сфокусировать взгляд, в глазах плывут багровые пятна. Затерянные леса Куниюрии кружатся вокруг нее, подобно волчку, уже готовящемуся остановить свой бег. Придавленная грузом бесчисленных тягостей, она лишь пытается глубже дышать.
– Ты как… как себя чувствуешь? – вдруг раскаявшись, спрашивает Ахкеймион откуда-то из разливающегося над ней небытия.
– И он только теперь спрашивает, – бормочет она куда-то в сторону мальчика, которого даже не видит. Она расстегивает пояс и отбрасывает подальше ножны, как для того, чтобы посильнее позлить старика, так и чтобы они не давили ей на живот.
Ахкеймион наконец расслабляется, усаживается, молча смотрит на нее, а затем, завернувшись в одежды из шкур, откатывается в сторону, сумев, к некоторому ее удивлению, сдержать свой язык.
Глядя ему в спину, она отчего-то постепенно успокаивается.
Она снова ложится, уступая своему истощению, отдаваясь прохладе, погружаясь в уносящее мысли забытье.
Ее клонит и наконец опрокидывает в какое-то подобие сна. Где-то у ночного горизонта бушует и вспыхивает молниями далекая буря.
– Что ты делаешь?
Голос Ахкеймиона достаточно резок, чтобы прорваться сквозь ее приглушенные чувства. Она выпадает из своего забытья. Несколько месяцев назад она просто поднялась бы, но теперь не дает живот, и она, цепляясь за траву, перекатывается на бок, словно перевернутый на спину жук.
– Кирила мейрват дагру, – произносит мальчик.
Ночь утвердила права на весь мир, сделав его своей добычей. Мимара видит старого волшебника, но скорее как некую форму, чем как четкий образ. Его рваный силуэт виднеется вроде бы неподалеку, но все же на некотором расстоянии – в четырех или около того шагах от ее ног. Она поворачивается к мальчику, сидящему скрестив ноги справа, рядом с ней. Его глаза сияют, взыскуют. Он, положив клинок плашмя на левое бедро, разглядывает ее бронзовый нож – «Бурундук», который она умыкнула из сауглишской библиотеки. А в своей крабьей ладони он держит…
– Эта штука… заставляет его… светиться, – осторожно произносит мальчик на шейском.
Она замечает, что мальчик проводит хорой, которую держит в правой руке, по всей длине колдовского клинка. Отблески света ясно показывают, как он сгорбился, увлеченный увиденным чудом, и подчеркивают гротескную уродливость его искалеченной ладони, и оттеняют невинность его юного лица.