Ричард Бэккер – Тысячекратная Мысль (страница 57)
Покровительство во взгляде Ахкеймиона могло бы оскорбить ее, но одновременно в нем было и извинение, и душераздирающее признание.
Она не могла этого вынести.
Тьма и стук дождя.
Оборотень лежал неподвижно, хотя от запаха стражника, задувавшего лампы, его фаллос затвердел и резко встал.
Острый запах страха.
Кандалы натирали, но тварь не чувствовала боли. Воздух холодил, но тварь не чувствовала холода.
Она понимала, что ее принесли в жертву, знала, что ее ожидают мучения, но безоговорочно верила, что Древний Отец не покинул ее.
Тварь долго говорила с пленными собратьями. Она знала, сколько народу будет ее стеречь, знала замысловатые пароли, которые понадобятся, чтобы увидеть ее. Тварь была обречена без надежды на спасение, но все же она будет спасена – эти два утверждения без противоречий уживались в том, что заменяло ей душу.
Есть лишь одна мера, одна истина – теплая, влажная и кровавая. Только мысль о ней заставляла твердеть член оборотня! Как он томился! Как горел!
Тварь погрузилась в сумеречное состояние, которое она называла размышлением, и мечтала о том, как овладеет своими врагами…
Когда нужное время истекло, она резко подняла голову и собрала лицо. Инстинктивно проверила на крепость узы и кандалы. Металл заскрежетал. Дерево затрещало.
Затем тварь завопила, хотя человеческое ухо не услышало бы этот вопль:
– Ют мирзур!
Резкий и пронзительный крик пролетел над армией спящих, свернувшись в клубок от холода и сырости, людей – туда, где братья-твари залегли в дождливой ночи, словно шакалы.
– Ют-йяга мирзур!
Два слова на агхурзое, их священном языке: «Они верят».
От Гима Священное воинство двинулось сквозь предгорья Джарты. Никто не мог прочесть надписи на стеле, обозначавшей вход в Амотеу, но они каким-то образом поняли ее. Растянутые колонны извивались среди туманных темных холмов, оружие и доспехи сверкали на солнце, голоса поднимались к небу в громкой песне. Воины шли дорогами Святого Амотеу, и хотя ландшафт с плоскими, как озера в долинах, лугами и вершинами гор над песчаными склонами выглядел непривычно, им все же казалось, что они вернулись домой. Они знали этот край куда лучше Ксераша. Знали названия его городов. Его народ. Его историю.
Эту землю они изучали с самого детства.
К полудню следующего дня конрийцы дошли до Анотритского храма в трех милях от Геротского тракта. Семеро из людей палатина Ганьятти утонули, поспешив погрузиться в священные воды. Каждый день воины делали усилие и переступали или перескакивали еще один порог, еще один знак приближения конца великих трудов. Скоро они окажутся в Бешрале – в жилах тамошних жителей течет кровь Последнего Пророка. Затем будет река Хор.
Затем…
Шайме казался невероятно близким. Шайме!
Как крик на горизонте. Шепот в их сердцах стал зовом.
Между тем в нескольких днях пути на восток находился сам падираджа Фанайял аб Каскамандри, а с ним сотни койяури и избранные гранды. Они были готовы уничтожить человека, которого народ называл Хурал-аркеетом – даже это имя запрещалось произносить в присутствии падираджи. Зная, что войско Атьеаури уменьшилось, Фанайял приказал Кинганьехои и его эумарнцам перекрыть южную дорогу в предгорья. Он догадывался, что пылкий граф скорее обойдет Тигра с фланга, чем отступит по реке Хор у подножия подковообразных холмов с кианским названием Мадас, Гвозди. Тут он и приготовил засаду. Чтобы обеспечить верную победу, он призвал туда, к великому неудовольствию высшего ересиарха Сеоакти, всех кишаурим.
Молодой гаэнрийский граф, однако, не дрогнул и, хотя враги превосходили его числом в десять раз, встретил Кинганьехои и его грандов в яростном бою. Несмотря на мужество айнрити, ситуация была безнадежной. Красный Конь Гаэнри пал в сражении. Атьеаури воззвал к своим людям, пришпорил коня, чтобы прорваться к знамени, и пробился сквозь тучу язычников, разгоняя их криками и сокрушительными ударами. Но тут его монгилейский жеребец споткнулся, и юный копейщик, сын селевкарского гранда, ударил его в лицо.
Смерть вихрем спустилась с небес.
Фаним завопили от радости. Взревев от гнева и ужаса, сподвижники графа набросились на вражеских конников и вступили в отчаянную схватку за его тело. Они понесли огромные потери, но отбили своего погибшего командира – изрубленного, изуродованного, оскверненного.
Оставшиеся в живых таны и гаэнрийские рыцари бежали на запад, увозя тело командира. Они были сломлены так, как только могут быть сломлены мужчины. Через несколько часов их встретил большой отряд кишьяти под предводительством лорда Сотера и разогнал преследователей. Гаэнрийцы рыдали, узнав, что помощь была так близко, но пришла так поздно. Выживших назвали Двадцаткой, ибо из нескольких сотен уцелело не больше двадцати.
На совете Великих и Малых Имен известие о гибели Атьеаури повергло всех в ужас и печальные размышления. Ибо молодой граф был глазами Священного воинства, длиннейшим и смертоноснейшим из его копий. Его смерть казалась недобрым предзнаменованием. Поскольку верховный жрец Гилгаоала Кумор был мертв, Воин-Пророк сам провел церемонию. Он нарек покойного Сотрапезником войны и совершил весь ритуал Гилгаоала.
– Айнри Сейен пришел после Апокалипсиса, – вещал он скорбящим князьям, – когда раны мира нуждались в исцелении. Я пришел перед Вторым Апокалипсисом, когда людям нужна боевая сила. Именно Гилгаоал ярче всех богов пылает во мне, как пылал он в Коифусе Атьеаури, сыне Асильды, дочери Эрьеата, короля Галеотского.
Потом оставшиеся в живых жрецы войны омыли тело Атьеаури и облачили в одежды его народа. Их доставили недавно прибывшие соотечественники графа, дабы он был достойно погребен в подобающем одеянии. Тело положили на большой костер, сложенный из кедровых поленьев, и зажгли огонь. Костер пылал одиноким маяком под сводом небес.
Долго в ночи раздавался галеотский погребальный плач.
Священное воинство пересекло предгорья Джарты в мрачном настроении. Всех переполняли дурные предчувствия. Готьелк примкнул к войску в нескольких милях от Бешраля, и хотя тидонцы ужаснулись известию о смерти Атьеаури, остальное Священное воинство воодушевилось. Здесь, на родине Последнего Пророка, Люди Бивня воссоединились. Их ждала самая последняя цель.
Тем утром они спустились с холмов Джарты и подошли к заброшенной нансурской вилле на краю Шайризорских равнин. Здесь Воин-Пророк объявил привал, хотя день еще далеко не угас. Предводители Священного воинства умоляли его продолжать движение – им не терпелось узреть наконец Святой Град.
Но он отказал им и остановился в укрепленных стенах.
Эсменет умоляла его не шевелиться.
Она обняла его крепкую грудь, затем, глядя в глаза, медленно опустилась на него, прижавшись бедрами. Он вздрогнул, и на какое-то мучительное мгновение Эсменет показалось, что ее тело сплавилось с ним в едином благословении. Он кончил, и она следом, крича и содрогаясь от его железной твердости и звенящего жара… Потом она прошептала ему на ухо:
– Благодарю тебя. Благодарю тебя.
Он так редко прикасался к ней.
Келлхус сидел на краю кровати. Он тяжело дышал, но не задыхался. Эсменет знала это – он никогда не задыхался. Она смотрела, как он встает и нагишом идет по полированному полу к изящному умывальнику, врезанному в противоположную стену. Свет треножников придавал его телу оранжевый и красный оттенок. Пока Келлхус мылся, его тень накрыла украшенные фресками стены. Лежа в постели, Эсменет с восхищением разглядывала его тело, словно выточенное из слоновой кости, и наслаждалась воспоминанием о том, как он только что двигался между ее бедер.
Она натянула на себя одеяло, жадно оберегая все доставшееся ей тепло. Она разглядывала комнату и в ее очертаниях узнавала свой прежний дом. Империя. Много столетий назад какой-нибудь владыка совокуплялся с женщиной в этой самой спальне, не зная ни слова «фаним», ни слова «Консульт». Возможно, он слышал слово «кианцы», но для него оно было лишь названием какого-то племени из пустыни. Не только люди, но и целые столетия живут, не имея понятия об ужасных вещах.
Эсменет вспомнила о Серве. Привычная тревога вернулась.
Почему же радости ее нынешнего положения столь эфемерны? В прежней жизни Эсменет часто насмехалась над приходившими к ней священниками, а в самом дурном настроении даже осмеливалась указывать им на то, что считала ханжеством. Она спрашивала, чего же им не хватает в вере, если они ищут утешения у шлюх? «Силы», – отвечали одни, а другие плакали. Но чаще не отвечали ничего.
Как же они могут быть столь ничтожными, раз их сердца принадлежат Айнри Сейену?
– Многие совершают эту ошибку, – сказал Келлхус, остановившись у кровати.
Не раздумывая, она протянула руку и схватила его фаллос, принялась ласкать большим пальцем головку. Келлхус встал на колени на краю постели, и его огромная тень накрыла Эсменет. Его гриву окаймлял золотой свет.
Она смотрела на него сквозь слезы.
«Пожалуйста… возьми меня снова…»
– Они думают, что ничтожность и вера несовместимы, – продолжал он, – и так начинается их притворство. Как и все остальные, они считают, будто только они испытывают сомнения и имеют слабости… Среди веселых они одиноки и в своем одиночестве винят самих себя.
От ее прикосновений его член затвердел и увеличился, напрягся, как натянутый лук.