Ричард Бэккер – Тысячекратная Мысль (страница 53)

– Слишком долго, – продолжал Келлхус, – ты был парией, изгоем. И хотя ты в любой миг был готов ответить проклинавшим тебя, ты жил в стыде. Ты смотрел на них и проклинал сам себя за то, что надеешься. Неизменно строгий в оценках других – так им казалось. Неизменно уверенный в себе. Они, дураки, никогда не видели, какой ты необычный человек. Они плевались, глядя на тебя. Они смеялись, и, хотя их насмешки свидетельствовали об их невежестве, в душе ты скорбел, плакал и спрашивал: почему меня ненавидят? Почему я проклят?

Ахкеймион подумал: «Да! Он – это я!»

Келлхус улыбнулся, и вдруг – невероятно! – в его лучистом взгляде Ахкеймион увидел Инрау.

– Мы – одно.

«Но я сломлен… Со мной что-то не так!»

– Ибо ты благочестивый человек, рожденный в мире, не способном оценить твое благочестие. Но со мной все переменится, Акка. Старые заветы отжили свой век, и я пришел открыть новое. Я – Кратчайший Путь, и я говорю: ты не проклят.

Сквозь бурю страстей, сотрясавших его, кто-то древний и загадочный прошептал слова из Катехизиса Завета: «Если даже ты утратишь душу, ты обретешь…»

Но Келлхус снова заговорил, и его голос эхом отдавался в теплом вечернем воздухе, словно исходил из самой сути вещей.

– Чародейские слова являются чудом, ибо они напоминают Бога… Подумай, Акка! Что значит видеть мир так, как видит его чародей? Что значит чувствовать онта, суть всякой вещи? Многие смотрят на мир и видят Творение под единственным углом, одним из множества. Но Немногие – те, кто помнит, пусть и неточно, Глас Божий – умеют менять угол зрения и обладают памятью тысяч глаз. Они смотрят из того места, которое мы называем «здесь». В результате все, что они видят, искажается, затененное намеками на нечто большее. Подумай о Метке… Для обычных людей колдовство не отличается от мира – а как же иначе, если они видят мир под одним углом? Для человека, не способного двигаться, фасад и есть храм. Но для Немногих, умеющих видеть под разными углами, чародейство просто смердит от собственной неполноты, поскольку там, где истинный голос Бога говорит о совокупности всех точек зрения, Немногие ограничены мраком и несовершенством своих воспоминаний. Они могут наколдовать только фасад…

Это казалось таким очевидным. Сравнение колдунов с богохульниками, оскорбляющими божество изнутри, подделывая священные песни Бога, – это лишь грубое приближение, слабый намек на истину, что лежит у Келлхуса на коленях!

– А кишаурим? – против воли спросил Ахкеймион. – Что скажешь о них?

Воин-Пророк пожал плечами.

– Вспомни о том, как огни освещают лагерь, но мешают разглядеть мир дальше него. Часто свет того, что мы видим, ослепляет нас, и мы решаем, что есть только один угол зрения. Именно по этой причине, хотя и неосознанно, кишаурим ослепляют себя. Они гасят огонь своих глаз и изменяют угол зрения, чтобы лучше понять свои воспоминания. Они приносят знание в жертву рождающейся изнутри интуиции. Они помнят тон, тембр и страсть Божьего голоса, они помнят почти все. Хотя смыслы, делающие колдовство истинным, ускользают от них.

Все было как на ладони. Тайна Псухе, ставившая в тупик мыслителей в течение многих веков, развеялась горсткой слов.

Воин-Пророк повернулся к Ахкеймиону, взял его за плечо сияющей рукой.

– Истина заключается в том, что здесь – это везде. А это, Акка, все равно что быть влюбленным – видеть здесь другого человека, видеть мир чужими глазами. Быть здесь вместе.

Его взгляд, светящийся мудростью, казался невыносимым.

Мир сбросил последнюю шелуху солнца, и тени растеклись по земле как лужи. Ночь шла по руинам Караота.

– Вот почему ты так страдаешь… Когда здесь отдаляется от тебя, как отвернулась она, тебе кажется, что тебе не на чем стоять.

В воздухе рядом с ними осмелился запищать какой-то комар.

– Зачем ты мне это говоришь? – вскричал Ахкеймион.

– Потому что ты не один.

Рабство было ей по душе.

Даже больше, чем Иэль и Бурулан, Фанашиле нравилось ее новое положение. Утром ухаживаешь за госпожой, днем спишь, вечером еще похлопочешь вокруг госпожи – и все дела. Золото. Духи. Шелка. Косметика – госпожа Эсменет позволяла служанкам пользоваться ею. Знаки власти, большой власти. Изысканные лакомства – госпожа Эсменет всегда угощала рабынь. Фанашила была фами, она родилась рабыней дворца Фама в Карасканде. Может ли с этим сравниться свобода козопаса?

Конечно, Опсара, злобная старая шлюха, вечно бранилась:

– Они идолопоклонники! Работорговцы! Мы должны перерезать им глотки, а не целовать ноги!

Но в Опсаре текла кианская кровь, она была уфтака. Все знали, что уфтаки – простолюдины, которые изображают из себя знать. Их презирали даже сородичи. О чем это говорит?

Кроме того, что бы там ни болтала Опсара, ее подопечный крошка Моэнгхус рос здоровым и благополучным. Фанашила даже сказала об этом вечером, когда рабы собрались за ужином. Они сидели в своем привычном углу и брали пальцами рис из мисок, когда Опсара опять завела старую песню о том, что нужно перебить айнритийских господ.

– Ну так давай первая, начинай! – бросила Фанашила.

Иэль и все прочие взорвались от хохота. Так случайно нашелся способ заткнуть рот Опсаре. Теперь, когда Опсара начинала ныть и проклинать новых господ, Фанашила лопалась от смеха. Она ждала случая вставить свое слово.

Если что и беспокоило Фанашилу, так это Коленопреклонение, когда надсмотрщики собирали их и отводили в святилище Умбилики. Сначала шрайский священник читал проповедь, из которой Фанашила понимала только отдельные слова, а затем заставлял молиться вслух перед полукругом идолов. Некоторые были гротескными, как отрубленная голова Онкис на золотом дереве, другие похабные, как Айокли, у которого фаллос подпирал подбородок, а некоторые даже красивые, как суровый Гилгаоал или сладострастная Гиерра, хотя ее широко раздвинутые ноги заставляли Фанашилу краснеть.

Шрайский священник называл их воплощениями бога. Но Фанашила-то лучше знала. Это были демоны.

Однако она все равно молилась им, как ей приказывали. Иногда, когда надсмотрщики отвлекались, она отводила взгляд от злобного идола и искала на парчовых полотнищах, покрывавших холщовые стены, Две Сабли Фана. Маленькие символы веры ее народа были повсюду. И тогда она молча повторяла слова, которые столько раз слышала в храме.

Один за Неверящего… Один за Незрячее Око…

Этого, решила она, достаточно. Не так уж страшно молиться демонам, если Единый Бог повелевает всем. Кроме того, демоны слушали… Они откликались на молитвы. Иначе почему идолопоклонники стали господами, а истинно верующие – рабами?

После вечерней трапезы надсмотрщики отводили женщин в Комнату Циновок – огромный шатер, где все спали на фантастических коврах. По словам надсмотрщиков, это были ковры из замков кианских господ. Некоторые рабыни плакали. Других, особенно красивых или строптивых, уводили куда-то в ночи. Иногда они возвращались, иногда нет. Но, как понимала Фанашила, они сами на это нарывались. Стоило только согласиться… Все так просто: согласишься – и получишь награду. Или, по крайней мере, тебя оставят в покое.

Так она говорила себе, когда увели ее. Она сделала все, что ей велели. Таковы правила. Ее не убьют, только не ее! Она мыла ноги этому их Воину-Пророку…

Госпожа Эсменет никогда не позволила бы этого. Никогда!

Надсмотрщик Коропос, бывший сиронжский раб кианцев, отказался отвечать на ее вопросы, заданные шепотом. Твердой рукой он направлял Фанашилу между спящими на полу женщинами, затем вывел в прихожую, где играли и отдыхали надсмотрщики. Она видела, что они злобно усмехаются ей вслед – особенно Тириус, освобожденный нансурец. Надсмотрщики изнасиловали немало рабынь. Но разве они осмелятся тронуть ее? Стоит пожаловаться госпоже Эсменет, и им перережут глотки.

Фанашила так и заявила Коропосу.

– Это ты ему скажи, – хмыкнул старик.

Они прошли сквозь занавеску из висящих кнутов – традиционный вход в жилище рабов у айнрити – и выбрались на холодный воздух.

В ночной тьме стоял высокий и на вид суровый человек. За его спиной простирался темный лабиринт лагеря. Из-за простого платья – туника под сиронжским плащом – Фанашила не сразу узнала этого человека… Господин Верджау, наскенти!

Она упала на колени, как ее учили.

– Смотри на меня, – сказал он твердо, но ласково. – Скажи мне, милая, что за слухи до меня дошли?

Камень упал с души девушки. Фанашила скромно потупилась. Она любила слухи. Почти так же, как и внимание.

– Ка-акие слухи, господин?

Верджау улыбнулся, глядя на нее сверху вниз. Он стоял так опасно близко, что она ощущала его запах. Он поднял ее подбородок мозолистым пальцем. Фанашила вздрогнула, когда он провел пальцем по ее губам.

– Что они до сих пор любовники, – ответил он.

Взгляд его оставался отсутствующим, но что-то вроде ухмылки слышалось в интонации голоса.

Фанашила сглотнула, снова перепугавшись.

– Они? – переспросила она, смаргивая слезы. – Кто?

– Супруга пророка и святой наставник.

Глава 11. Святой Амотеу

Ни один Напев не обнажает природу души так, как Напев Принуждения. Согласно Заратинию, тот факт, что принужденные всегда считают, будто действуют по своей воле, доказывает: воля есть движение души, но не сама движущая сила, как мы порой считаем. Хотя оспаривают это немногие, абсурдность выводов с трудом поддается полному пониманию.