Ричард Бэккер – Тьма прежних времен (страница 133)

— В давние времена среди них родился ребенок, обладавший двумя сердцами. Его звали Вайглик. Ты о нем слышала? Ну разумеется, нет.

Судя по всему, он выжил после встречи с крысой из школы.

— Времена были грозные, и народ холька стоял на самом краю пропасти. Вайглик, в сущности, спас их всех от ужасной смерти. Его сила была столь велика, что, по общему решению, утробы всех их жен и дочерей стали вместилищем его семени.

— Ух ты… вот так Вайглик.

— Хихикаешь, а сама по-прежнему глазеешь на него, как красна девица.

Но выжила ли крыса после встречи с ним?

— Так у него два сердца?

— Так говорят…

И почему не двигаются его сраные руки и ноги?

— А если я приложу ухо к его груди?

— Быть может, ты их услышишь.

И как он оказался на попечении этих женщин?

— А это… это безопасно?

— Сейчас — да. А позже — кто знает.

Даже язык и губы отказали ему.

— О чем ты? — спросила младшая голосом, дрожащим от страха.

— Ритуал просто обездвижил его, — ответила старуха. Ее голос звучал теперь на расстоянии — она либо вышла куда-то, либо что-то заслонило ее.

Туррор Эрьелк напрягся, пытаясь диким усилием воли заставить себя пошевелиться. Ничего. Тело, ранее служившее его послушным продолжением, теперь было недвижимым и бесчувственным, как стекло.

— Ты имеешь в виду, что он может… может слышать нас?

Старуха, вероятно, находившаяся в какой-то невидимой ему нише, рассмеялась.

— Ну да, если, конечно, очнулся.

— А… а если он когда-нибудь ве-вернется?

Лающий смех возвестил, что старуха снова рядом.

— Эй, холька! — крикнула она, склонившись расплывчатым пятном над его лицом. — Когда вернешься, чтобы как следует тут всем отомстить, попроси позвать Исил’альму…

— Что ты делаешь? — взвизгнула девчонка.

Старуха вновь засмеялась — хрипло и печально, как может смеяться лишь умудренный прожитыми годами и обретенным опытом матриарх. Эрьелк знавал ей подобных. Ей знаком был секрет, ускользающий от многих, кто доживает до седых волос: понимание, что озорство и проказы помогают сохранить в старости крепость духа и жизненную силу. Но, так как любое озорство связано с опасностью, она не могла не добавить в свои речи и толику злости.

— Эх, глупышка ты, глупышка, — ее голос по-прежнему звучал над его лицом.

Она была бы похожа на его добрую, старую бабушку.

Не будь сраной крысьей ведьмой.

— Тебя что, мул в младенчестве пнул? Или твой отец лупил тебя палкой по голове?

Обиженное фырканье.

— Нет, нет, дитя мое, — сказала старуха, судя по голосу, немного отступив в сторону, чтобы осмотреть его. — Тебе не нужно бояться это прекрасное чудище.

Дыхание, разящее отчаянной жаждой и злобной тоской, словно луком и сыром.

— То, на что наложили руки Багряные маги, назад не возвращается никогда.

Грязь и дерьмо!

Может быть, он и не выжил вовсе.

Группа людей, одетых в кольчуги, немедленно явилась по зову старухи. Они грубо потащили Эрьелка куда-то, осыпая изобретательными ругательствами неподъемность его туши. Он услышал заискивающие женские голоса — что-то вроде спора об условиях, способах и безусловной необходимости перемещения куда-то его беспомощного, неподвижного тела. Пыхтя и бормоча проклятия, стражники в конце концов зашвырнули его в телегу золотаря. Ощущая голым телом, он, пожалуй, смог бы составить точную карту целых континентов и архипелагов присохшего к ней дерьма. Он чувствовал себя в целом неплохо, но не мог при этом даже пошевелиться.

Когда телегу начало подбрасывать и шатать над грудами мусора, его тоже трясло и подкидывало, будто труп. Веки Эрьелка слегка приподнялись, и он мог видеть в свете ущербной луны, заливавшем их путь под покровом ночи, парад обветшалых кирпичных фасадов на фоне усеянной звездами черноты, зиявшей между каньонов, образованных почти смыкающимися крышами. Особенно неприятная оплеуха, полученная от тележных досок, перевернула его набок, и он обнаружил, что смотрит вдоль собственных щек на крытый алой тканью паланкин, следующий за ними.

Ложе паланкина крепилось к покрытым черным лаком шестам, достаточно длинным для двадцати, или даже большего числа, носильщиков, но сейчас их было только двенадцать — рабов, что ни в коей мере не походили на таковых, поскольку были вооружены и носили доспехи. Вся процессия провоняла колдовством, острым запахом гнили, который холька ощущал даже сквозь эту шаркающую ногами темноту. Сидящий в носилках, скрытый за шелковыми занавесками, тлел пятном своего греха с тошнотворной ясностью, без тени сомнений указывающей на ужасающую истину.

Багряные Шпили и впрямь наложили на Эрьелка свои руки.

Так обстоят дела.

Неистовейшему из сынов Вайглика уже приходилось смотреть в глаза своему року. Были времена, когда опасность даже была предметом его любопытства — будь то поход в кишащий шранками лес, морское пиратство или наемничество. Нельзя родиться с такими дарами, как у него, и не прийти в конце концов к кровавым свершениям. Даже сейчас, парализованный Ритуалом, в плену у самой жестокой и могучей школы Трех Морей, он не столько мучился беспокойством, сколько задавался вопросами. Только неведение всю жизнь страшило его хоть в какой-то мере — факт, который Ститти, его наставник и приемный отец, всегда находил чрезвычайно забавным. «Знать — значит бояться», — поговаривал этот старый чурка, не делая секрета из собственной трусости. И наоборот — если о чем-то не знаешь, можно не обращать на это внимания и, ни шиша не предпринимая, обладать неиссякаемым мужеством. Нельзя бояться того, о чем ничего не знаешь. Вот почему предстоящая драка многим пьянит голову. Вот почему те, кто научен горьким опытом, становятся малодушными, воспитанными и послушными…

Поэтому на свете почти нет таких, как он — жаждущих знаний и опасности, осведомленности и риска. Его душа была перевернута с ног на голову, как говорил старый торговец шранками, а это, в сочетании с тем, что он оставался холька, делало его такой же редкой диковиной, как нимиль. «Если бы только у тебя доставало воли и дисциплины, — все Три Моря однажды трепетали бы перед тобой!»

Если бы только…

Варвар почувствовал исходящий от реки смрад. Каритусаль, подобно любому забитому скотиной хлеву, должен был куда-то девать свое дерьмо, и река Сают, во всей своей вялой необъятности, не могла не стать вонючей сточной канавой. «Зачем бы еще Багряным магам строить себе такие высоченные башни?» — частенько острили на улицах. Колеса телеги месили хлюпающую грязь. С шестами, будто торчащими из плеч носильщиков, паланкин напоминал огромного, влажного, покрытого хитином жука, куда-то спешащего во мраке. Лишенные окон ветхие амбары и склады воздвигались теперь вдоль его пути.

Влажность все росла. И паланкин, и телега остановились. Одоспешеные носильщики согнули колени и, отпустив шесты, сделали шаг в сторону. Тем не менее, паланкин остался висеть в воздухе. Рабы были просто украшением, понял Эрьелк, — и, вероятно, средством, призванным защитить своего господина от оскорблений, которым могла бы его подвергнуть распаленная религиозным экстазом толпа. Экианнус XIV с тех самых пор, как несколько лет назад стал шрайей Тысячи Храмов, яростно призывал свою паству к уничтожению школ.

Волны плескались о сваи невидимого во мраке причала. Варвар скорее почувствовал, чем увидел, как одетые в кольчуги носильщики приблизились к телеге.

Позолоченные носилки опустились, зависнув менее чем в локте от земли. Сидевший внутри откинул расшитую створку и, распрямившись, как журавлиная шея — рычаг старинного колодца, шагнул наружу. Он направился прямо к Эрьелку, двигаясь вполне бодро, несмотря на весьма почтенный возраст. Сияние Гвоздя Небес заставляло поблескивать его лысую голову, обостряло и огрубляло черты лица.

Толстые губы, рассеченные белеющим оскалом зубов. Отблески фонарного света, играющие на дне глаз.

— Скир-хираммал топта эз…

И за оставшееся ему биение сердца Туррор Эрьелк успел понять, что Ститти ошибался. В действительности, кое-кто еще разделяет его одновременную тягу к знаниям и к опасности.

Колдуны.

Ветер стегал его тело.

Его Отец Плоти, тот, что исторг его из материнских чресел, умер, когда ему было лишь четыре года. Мойяр звали его. Эрьелк о нем ничего не помнил, а его дядья неустанно твердили, что он поразительно похож на отца.

Реки текли внизу, змеясь и переплетаясь, как черные веревки. Его Отец Духа был хозяином кимрама — всего лишь работорговцем, что вел дела у Шестого Потока, верховий реки Вернма, области вблизи извечных границ племени холька. Ститти звали его, Хирамари Ститрамозес. У местных он пользовался уважением, но среди своих был лишь изгоем, которому навеки заказан вход в родной Каритусаль, где он ранее был аж Королевским Книжником, повелителем тысяч, не говоря уже о том, до каких высот его могла бы еще вознести история. Бароны, даже палатины склонялись перед ним в поисках благоволения, и так продолжалось до тех самых пор, пока по рукам не пошли некие сочинения, написанные его весьма характерным стилем, которые тяжко задели тонкую душевную организацию айнонского государя.

Покрытые чешуей башни проступали из-под покрова густых туманов.

Мойяр когда-то сумел стать лучшим поставщиком живого товара для Ститти. Шранчьи Ямы назывались так неспроста, ибо были не чем иным, как бездонными утробами, еженедельно поглощавшими этих бесноватых созданий сотнями, а в дни Священных празднеств — в еще большем числе. Все это вынуждало работорговцев всячески угождать своим поставщикам, особенно в тех случаях, когда дело касалось поставок шранков. Вот почему Мойяр и Ститти стали лучшими друзьями. И по этой же причине юный Эрьелк из-за какого-то позорного соглашения, которого ему так никто и не смог объяснить, стал после смерти отца подопечным Ститти.