Ричард Бэккер – Тьма прежних времен (страница 127)
— Мин-Уройкас пал, — ответил герой-маг, — ишрои, как и квуйя, тщетно пытались уничтожить Ковчег. Они узнали о Золотых Палатах и Обратн…
— От Нин-Джанджина, — неожиданно для себя самого прервал его Шеонанра. Зачем? Зачем повторять это имя? Кое о чем не стоит вспоминать, не стоит говорить…
— Да, от Нин-Джанджина, — повторил Титирга, и какое-то не вполне понятное чувство отразилось в его глазах, — и поскольку они знали, Ниль’гиккас избрал Троих, которым повелел войти туда. Двоих прославленных своей отвагой ишроев — Миссарикса и Ранидиля — и одного квуйя… — он запнулся, как будто бы ненависть сжимала ему зубы и приходилось прилагать усилия, чтобы протолкнуть сквозь них это имя, — … Кетъингиру.
Шеонанра, хихикая, обернулся к инхорою.
— Он знает! — в его искаженном голосе сквозило какое-то подобие безумия. — Он знает!
— Я знаю только то, что сказал мне Ниль’гиккас. Храбрецы Миссарикс и Ранидиль вернулись, визжа от ужаса…
Да. Шеонанра тоже визжал… какое-то время. И рыдал как дитя.
— …И Кетъингира дал своему королю совет — убить их обоих.
Лающий смех.
— Он сказал тебе, почему?
Пристальный взгляд.
— Потому что им больше нельзя было доверять. Они были околдованы… Одержимы.
— Нет! — услышал Шеонанра собственный вопль. — Нет!
Он ли это — мотающий головой, как вол, которого донимают мухи, заламывающий руки, как старуха на похоронах.
— Потому что они узрели Истину!
Титирга взирал на него с нескрываемым отвращением.
— Именно такую форму всегда и принимает одержимость. И тебе известно, что…
— Да нет же! — снова воскликнул Шеонанра. — Ниль’гиккас солгал тебе. Что еще ему было делать? Задумайся! Подумай, что за войну они тогда выиграли, только помысли, что они потеряли! Нелюди пожертвовали всем, что у них было, даже своими женами и дочерьми, чтобы одолеть инхороев. И что же они могли почувствовать, когда осознали, что все это время их врагов вела Истина?
Еще не закончив, Шеонанра уже мысленно отчитывал себя — столько бесноватого буйства звучало в его откровениях. Ему нужно собраться… Вспомнить, зачем он здесь! Он должен контролировать ситуацию, контролировать себя, не ради того, как на него посмотрят со стороны — никто и никогда не узнает, что здесь произошло — но ради его собственной бессмертной души. Его неугасимого Голоса!
— Ниль’гиккас солгал своим ишроям, — продолжал он, глубоко выдохнув, — так же, как сейчас он обманывает тебя. Он лжет, потому что ему ничего, кроме этого, не остается!
Титирга стоял, молча взирая на него. Пухлые губы слегка подрагивали, выдавая его колебания. И Шеонанра возрадовался, поняв, что даже могучий герой-маг подвержен сомнениям. То, что Мангаэкка сбилась с пути, неудивительно, ведь они всегда ценили знание превыше чести и прочих абстракций. Но Кетъингира? Величайший из сику? В конце концов, как вообще мог хоть кто-то из нелюдей сговориться с инхороями?
Хотя…
Шеонанра усмехнулся, ощущая, как вновь пришедшая мысль изгоняет овладевшее им буйство.
— Ужасно, не так ли? Титирга, герой Умерау, ученик самого Ношаинрау. Ужасно думать, что все, во что ты верил, не стоит и выеденного яйца. Целая жизнь потрачена впустую. Все труды, все суждения, все убийства — и все во имя заблуждений!
Пристальный взгляд уже старого, но ни разу не побежденного вождя.
— Что же с тобою стало, мой давний друг…
Шеонанра ожидал, что во время этого визита произойдет много необычного, но никогда не думал, что все будет настолько странно и причудливо.
— Да, — сказал он, вздыхая, — ты знал меня раньше. Как и многих из нас[12]. Знал, какими вздорными и исполненными корысти мы были, видел все наши обычные человеческие слабости, указывая на которые Сохонк обосновывает свое превосходство. Ты еще помнишь то время, когда одного лишь золота было достаточно, чтобы подбить кого-то из нас на предательство.
Шеонанра воздел кулак, грозя, как Высокие умери грозят равному.
— А теперь ты слышишь лишь сплетни… и слухи, — он развел руками, чтобы подчеркнуть звучащий в его словах сарказм, — твои палачи просто изнемогают, чтобы хоть что-то узнать.
Он шагнул вперед, утвердившись прямо перед героем-магом и его легендарным гневом. Что-то в росте и стати этого человека заставило его вспомнить о героях нелюдей, никогда, до конца своей жизни, не прекращавших расти.
— Ты сам сказал — одержимые. Одержимые! Мы совсем не похожи на нас прежних. Мы — уже не мы. Ты советовал Всевеликому сломать печать нашей школы. Уничтожить нас и все, чего мы достигли. Наши Голоса облиты грязью и осквернены. — Он бросил в него своим смехом, смехом феал, наполненным злобой и ликованием. — Ну так скажи мне, если мы одержимы — кто же наш новый хозяин?
— Текне, — произнес великий магистр Сохонка с мрачной уверенностью. — Мангаэкка порабощена им. Ты порабощен.
Шеонанра прикрыл глаза. Ну разумеется, этот идиот совершенно непробиваем. Разумеется, у него есть на это свои причины. Неважно. Вообще не стоило говорить с ним, пользуясь рациональными аргументами. Он попытался успокоиться и спрятать свою ухмылку, больше напоминающую оскал.
— Пусть так… Но кто же все-таки наш новый хозяин?
Титирга с характерной усталостью лишь покачал гривастой головой, как бы намекая: с кем я говорю… «Феал!» — сквозило в его взгляде.
— Безумный бог… возможно. Ад, который, как тебе кажется, ты видел. Нечто… нечто извращенное, отвратительное. Нечто жаждущее, алчущее пиршества, чей чудовищный голод способен согнуть и искорежить весь мир.
Все это время Ауранг стоял, безмолвно взирая на спорящих людей. После той близости, что они разделили, Шеонанра, казалось, мог ощущать пульс его эмоций, движение каждого чувства. Вожделение, таящееся в ленивом набухании его естества. Нетерпение в наклоне вытянутой головы. Ненависть в дрожании мембран.
— Тебя не беспокоит, что все, что ты видел, — продолжал давить герой-маг, — подсмотрено в щелочку, одним глазком?
Скучно. Скучно. Скучно.
— Зачем, Титирга? — утомленно вымолвил Шеонанра. — Зачем ты явился сюда? — Он слегка покачал головой, глядя в пол и обращаясь будто бы в никуда. — Надеялся показать мне мою глупость?
Все это уже напоминало дешевую пьеску — нелепые обороты речи, дрожащие голоса. Глубоко внутри он точно знал, что нужно делать. Он мог чувствовать это с уверенностью змеи, свернувшейся в темном углу, с убежденностью существа, которое уже не может ни бездействовать, ни сбежать.
— То, что я делаю, это не глупость, уверяю тебя. Я знаю. Мне довелось это увидеть. — Он резко поднял перекошенное злобой лицо. — И что ты можешь этому противопоставить? Свои догадки? Сказки давно ушедших эпох?
— Но что, Шеонанра? Что ты увидел? Свое Проклятие, или стрекало, что теперь колет и ведет тебя?
— Ты надеялся заключить со мной сделку? — воскликнул Шеонанра, впиваясь взглядом в лицо героя-мага. — Или ты пришел сюда запугивать меня, расхаживать с важным видом и хвастаться, думая, что заткнешь мне рот одним своим несравненным величием?
Титирга вызнал о них хитрыми, непрямыми способами, осторожно подкрадываясь окольными путями, что привели к этой встрече с обоими его противниками — человеком и инхороем. Его манера держаться, мгновением ранее казавшаяся лишь проявлением ленивого высокомерия, теперь представлялась осторожной и выжидательной.
— Титирга… ты явился сюда, чтобы убить?
В первый раз этот человек сумел его удивить.
— Ну разумеется.
И Шеонанру, сына простого подскарбия[13], сумевшего возвыситься и стать великим магистром Мангаэкки, владыкой школы Проницательности, пронзило иным, отличным от привычного, ужасом, шипение которого развеяло тревожный гул его роящихся мыслей. Он, будто пораженный внезапно нахлынувшим отвращением, сделал четыре быстрых шага назад, с трудом подавляя в себе желание съежиться, зная, что в любое мгновение между ударами сердца он может быть разорван в клочья, размозжен или иным жутким способом вырван из этого мира, и тогда…
— Убить меня? — услышал он собственный хрип, весьма далекий от возгласа храбреца.
В ответ герой-маг обрушил на него раскаты своего знаменитого хохота, что вдохновили столько баллад. С этой своей бородой и в плаще, сшитом из волчьих шкур, он выглядел диким и неистовым, в точности соответствуя всем легендам, сложенным о его неудержимости. Со своей неявной, необычно окрашенной Меткой, не виданной ни у человека, ни у нелюдя, он казался существом, исполненным невероятной мощи.
— Нет, мой друг, — сказал он, вонзив свой взгляд в нечеловеческую громаду инхороя, — я явился убить вот эту… непристойность.
Настал рассвет новой эры. Со времен Праотца человек всегда рек свои повеления Сущему. Начиная от первых шаманов, человек взывал, и реальность отвечала велениям своего брата, обманщика и убийцы. Но ведь был и другой путь, лишенный вероломных крючков, возникающих из игры со смыслами и значениями, позволяющий с муравьиной кропотливостью строить невероятное многообразие форм из мельчайших частичек Сущего. Сила, которая, будучи должным образом обработанной и оформленной, может, постоянно ускоряясь, распространяться сама по себе. И проскальзывать в промежуток, разделяющий необходимое и желанное. Сила, способная выкорчевывать города и швырять их сквозь Пустоту.