Ричард Бэккер – Тьма прежних времен (страница 126)

Наконец он поворачивается к Преградам, рассматривая и оценивая их во всей их фрактальной сложности и многообразии.

И начинает петь.

Его Напевам эхом вторят сотворенные им, скользящие и распространяющиеся во всех направлениях вокальные точки — и, наконец, кажется, что все Мироздание начинает петь вместе с ним. Срываясь с его рук, иглы сырой энергии вонзаются в Сущее, сияя подобно ярчайшим бриллиантам в лучах рассветного солнца.

Шеонанра поворачивается к великому нелюдю-квуйя.

— Видишь, мой друг?

Разделенный солнечным светом на сияющий ореол и изогнутую, будто дельфинью, тень, Кетъингира молча стоит, взирая. За ним, в синеющей безбрежности неба, скользит высматривающий добычу стервятник, оборванный и черный. Еще, и еще — все больше падальщиков слетаются и начинают кружить над заточенным Ковчегом.

— Преграды, — продолжает он. — В них есть внутренние промежутки. Каким-то образом Эмилидис нашел способ зажать пустоту в углах. Вот почему их нельзя разрушить непосредственным применением грубой силы. Все вы — и ты, и мои предшественники, обрушивая на Преграды всю свою мощь, в определенном смысле просто… промахнулись.

Черные глаза пронзают его насквозь.

— А что используешь ты?

— Математическую иглу. Производную от древней теоремы Энтелехии. Она сводит проявление силы к арифметически точным уколам, вместо того чтобы бить ею, как дубиной.

Интерес вспыхивает во взгляде древнего существа.

— Сосредоточение энергии в одной-единственной точке… не перераспределяющееся в пространстве…

— Да, — говорит Шеонанра, — мой подарок тебе.

С тех пор, как ему довелось прозреть — он теперь в любой момент мог чувствовать, как извивающиеся черви заживо гложут его гниющие кости. Что он окружен терзающим плоть туманом, постепенно умаляющим и истончающим его. Теперь все его существование, каждое чувство и ощущение были приправлены, пронизаны подлинным ужасом.

Образ его Проклятия.

— А кто ты, чтобы их осуждать? — насмешливо воскликнул Шеонанра, примеряя на себя роль мудреца. — Школы ведь не участвовали в нелюдских войнах.

Он не погрешил против истины. Сику крайне неохотно распространялись о войнах — даже Кетъингира, приведший Мангаэкку к Ковчегу и откровениям Ксир’киримакра. Их древняя вражда с инхороями принадлежала им и только им. Они так лелеяли память об этих грандиозных битвах и катастрофах, что оставили своим человеческим ученикам о них лишь самые общие представления.

Титирга нахмурился и прорычал, будто бы ставя на место глупого юнца:

— Ну а кто ты, чтобы решать за всех нас?

Шеонанра в ответ разразился проклятиями.

— Как? — крикнул он, указывая на древнее величие Ауранга. — Как вы, глупцы, можете не замечать, насколько ничтожными это делает всех нас?

— Да уж, — ответил Титирга, хмуро разглядывая промежность инхороя.

— Глупец! Это меняет все. Абсолютно все!

Теперь и Титиргу охватил гнев.

— Что было само собой разумеющимся до того, как мы узнали о Ковчеге, остается таким и сейчас! Шеонанра! Это… создание… попросту непотребно!

Ну почему они не видят? Ведь они все прокляты, так же как и он сам — прокляты до самой мельчайшей частицы! Какую причину тут можно найти, какая логика может стоить вечности?

Он предлагает им не только спасение. Это же просто здравомыслие!

— Небеса, Титирга! Задумайся! Небеса — это бесконечная пустота. Каждая звезда — еще одно солнце, подобное нашему, а вокруг вращаются целые миры, висящие словно пылинки в Великом Ничто.

— Другие миры? — с глумливой насмешкой вскричал Титирга.

Конечно, он не поверит. Ведь их собственный мир для них — точка отсчета, основа бытия. Все именно так, как и говорил Ауракс. Люди, создавшие ложных богов, будут игнорировать истину.

— Я знаю, как это звучит, — сказал Шеонанра, — но как же Ковчег? Инхорои? Разве они не доказывают существование иных миров? Таких же, как наш!

— Не-е-ет… — прохрипел вдруг на архаичном диалекте ихримсу сверкающий слизью инхорой. Скрежет древнего наречия обрушился на беседу подобно осколкам льда, попавшим на разгоряченную, потную кожу. Ауранг слегка передвинулся, оказавшись за спиной Шеонанры и чуть сбоку, нависая над ним. Его шкура была одновременно и гладкой, и чешуйчатой, как будто бы с множества дохлых рыбин содрали кожу и сшили ее вместе. — Не как ваш.

Герой-маг глядел на него изумленными глазами.

— Оно говорит со мной?

— Этот мир, — продолжал Ауранг, не обратив на выходку внимания, — этот мир, и только он — земля обетованная. Ваше спасение у вас в руках. Спасение в этой жизни.

Это явная дерзость.

— Другие Голоса должны дозволить тебе говорить, — быстро сказал Шеонанра, обернувшись к созданию и бросая ему гневный, предупреждающий взгляд.

Но Ауранг лишь продолжал изучающе разглядывать Титиргу — неуместная провокация, весьма нервировавшая Шеонанру.

— Разве ты не боишься Проклятия?

Внимательный взгляд героя-мага.

— Нелюди… — ровно произнес он. — Они научили нас, как прятать наши Голоса от Той Стороны. Как избежать ее опасностей и достичь забвения.

Сияющие глаза, подобные выгнутым пузырям, наполненным чернилами. В каждом отражается пламя треножников. Вдоль шеи слегка шевелятся жабры.

— Ты поклоняешься пространствам между богами?

— Да.

Тонкий, скрежещущий визг, подобный отдаленным детским крикам, принесенным ветром. Смех инхороя.

— Да ты уже сейчас проклят. Вы все прокляты.

— Это ты так говоришь.

Глухое ворчание где-то в груди инхороя. На пол капает слизь.

— Так говорит Обратный Огонь.

Вспышка ужаса. Нутро Шеонанры скрутил резкий спазм. Он не мог поверить, что инхорой осмелился вслух именовать источник их знаний и кошмаров. Ксир’киримакра. Обратный Огонь. Уняв сердцебиение, он отделил себя от своих страхов, сосредоточившись на том, что, казалось, сейчас имело значение. Что? Неужели Ауранг пытается привлечь на их путь магистра Сохонка? Неужели он не видит, что Титирга совсем не похож на своих страдающих, вечно мучающихся вопросами соперников из Мангаэкки, что Шеонанре самой судьбой было предначертано прийти в объятия Святого Консульта?

Напрасные вопросы. Суета. Они отпали так же быстро, как Онкис вплела их в его мысли — столь мимолетным, малозначительным было беспокойство, породившее их. Только одно-единственное во всем мире было теперь по-настоящему важно — то, что ему довелось увидеть…

Проклятие.

Пережитое им дробилось на тысячу обрывочных видений, и в каждом его бесконечно рвут когтями, жгут, опаляют, обгладывают кости… Мучения. Страдания. Ужас. Срам. Жуткие, переходящие в визг вопли, заполняющие собой всю его память, бесчисленные, но в то же время различимые по отдельности — стоны, хрипы, звуки рвоты. Каждая мельчайшая его частичка, бьющаяся в непрерывной, невообразимой агонии. Чувство тяжелейшей утраты, заставляющее рыдать, выть, выцарапывать себе глаза… которые вновь и вновь отрастают в глазницах, чтобы опять свидетельствовать, как его продолжают жечь, шпарить, рвать на части…

То, что он увидел, заставляло неметь, повергало в прах сознание, испепеляло ум, и, тем не менее, всегда, каждое мгновение оставалось с ним, если не терзая его сердце, то спускаясь куда-то ниже, становясь бездонной дырой, что вечно грызла его нутро. Ужас столь глубокий, столь неизменный, настолько чистый, что все прочие страхи уходят, растворяясь без остатка. Ужас, превратившийся в подлинный дар, ибо непоколебимое спокойствие и решимость следуют за ним.

Они, Мангаэкка, имели гипотезу. И начали экспериментировать. Они брали пленников и приносили им все возможные муки сразу, и все ради крайне недостоверного результата, ради скудных крупиц сведений об аде. Вырывали людям ногти, одновременно раздавливая гениталии, тут же жгли их огнем, убивали их детей, насиловали жен, душили матерей, ослепляли отцов. Они приносили невинным совершенно невероятные, безумные мучения, но обнаружили в себе абсолютную непроницаемость, полное отсутствие раскаяния. Некоторые даже смеялись.

Да и что такое все земные муки в сравнении с тем, что ожидало их самих? Ничто. Лишь видимость. Чуть больше, чем пустышка, безделица, лежащая на пути монументальной поступи грядущего кошмара. Невежественные глупцы этот Сохонк. В том, что касается их душ, их Голосов, они живут, опираясь на веру, даже хуже — на какую-то закостенелую глупость. Они жаждут колдовской силы, соблазняясь той мощью и возможностями, что она дает. А Голос… что ж, это дело далекого будущего, в то время как подлинное могущество в их руках прямо сейчас.

Но всем уготован скрежет зубовный. Всех ждет огонь неугасимый. Достаточно просто умереть, чтобы понять это.

— Так вот каков источник твоего безумия, — произнес Титирга, — Обратный Огонь.

Шеонанра, содрогнувшись, прикрыл глаза.

— Значит, ты знаешь о нем, — сказал он, глубоко вздохнув.

— Ниль’гиккас предупреждал меня. Да.

— Он рассказал тебе о Трех? Тех, что взошли в Золотые Палаты Силева Суда во времена Бичевания Ковчега?

— В основании Воздетого Рога… Да.

— Тогда тебе должно быть известно, что с ними произошло.

Порыв сквозняка скользнул по залу, освежая застоявшийся воздух. Вплетенный в бороду героя-мага младенческий череп, на котором, колеблясь, играли отблески пламенеющих треножников, казалось, усмехался. Шеонанру беспокоила полная неподвижность своего противника, не сошедшего с места с тех пор, как они ступили под своды Ашинны. Титирга всегда производил впечатление, будто он вырезан из прочного дуба, но сейчас, когда он стоял, переводя тяжелый взор с человека на инхороя и обратно, казалось, что он и вовсе высечен из камня. Сама несокрушимость.