Ричард Бэккер – Тьма прежних времен (страница 123)

Воды залива вокруг галер были неподвижными и ярко-синими. Вдали, крохотные, точно игрушки, стояли у причалов в устье реки Фай галеотские хлебные галеры, сиронжские галеоны и другие суда. Небо после бушевавшего накануне шторма было особенно глубоким и чистым. На берегу невысокие холмы, окружавшие Момемн, были бурыми, а сам город выглядел старым-престарым, как пепел кострища. Сквозь вечно висящую над столицей пелену дыма виднелись великие монументы, как более темные тени, нависающие над серым нагромождением зданий и лабиринтом улочек. На северо-востоке, как всегда, высилась мрачная башня Зиек. А в центре города, над беспорядочным храмовым комплексом Кмираль, маячили огромные купола Ксотеи. Самые остроглазые из фракции Биакси клялись, будто видят посреди храмов и Императорский Хрен, как успели прозвать новый обелиск Ксерия. Завязался спор. Более благочестивые возмущались непристойной шутке. Однако вскоре аргументы соперников и новые кубки вина заставили их сдаться. Им пришлось признать, что обелиск торчит точь-в-точь как хрен, да и головка у него имеется. Один из напившихся даже выхватил кинжал — а это было уже серьезное нарушение этикета, — когда кто-то вспомнил, как он на той неделе целовал этот обелиск.

В Момемне все было по-прежнему. А вот за стенами города все переменилось. Пригородные поля и луга были истоптаны в пыль бесчисленными ногами и изрыты колеями от бесчисленных колес. Земля потрескалась под тяжестью Священного воинства. Рощи засохли. Повсюду смердели отхожие ямы и жужжали тучи мух.

Священное воинство выступило наконец в поход, и люди из домов без конца говорили об этом, вспоминая, как был унижен император — нет, как была унижена империя! — по вине Пройаса и нанятого им скюльвенда. Скюльвенда! Неужто эти демоны теперь станут преследовать их и в области политики тоже? Великие Имена заявили, что император их обманывает и запугивает, и хотя Икурей Ксерий грозил отказаться от участия в Священной войне, в конце концов он сдался и отправил с ними Конфаса. Все сходились на том, что попытка подчинить Священную войну интересам Нансурии была замыслом отважным, но проигрышным. Однако раз с армией отправился блестящий Конфас, стало быть, не все потеряно. Конфас! Человек, подобный Богу! Истинный отпрыск киранейцев или даже кенейцев — потомок древней крови. Неужто он не сумеет перетянуть Священное воинство на свою сторону? «Вы только подумайте! — восклицали они. — Восстановить империю во всем ее былом величии!» И поднимали очередной тост за свою древнюю нацию.

Большинство из них провели мерзкие весенние и летние месяцы в своих поместьях и потому почти не имели дела с Людьми Бивня. Некоторые разбогатели на снабжении Священного воинства, а многие отправили с Конфасом своих драгоценных сынков. Так что у них было немало личных причин радоваться тому, что Священное воинство наконец двинулось на юг. Но, возможно, были у них на то и более глубокие причины. Ведь когда случалось нашествие саранчи, они богатели, распродавая свои запасы, — и тем не менее возжигали благодарственные приношения, когда голод наконец заканчивался. Богам более всего ненавистна гордыня. Мир есть цветное стекло, сквозь которое просвечивают тени древних, немыслимых сил.

А где-то далеко отсюда шагало по дорогам, соединяющим две древние столицы, Священное воинство — огромное скопище крепких, сильных людей и сверкающих на солнце доспехов. Даже теперь некоторые утверждали, будто слышат сквозь смех пирующих и легкий шелест спокойного моря дальний зов его рогов, подобно тому, как отзвук трубы надолго застревает в ушах. Остальные замолкали и прислушивались, и, хотя им ничего не было слышно, они все же ежились и говорили с оглядкой. Если величие, которому человек был свидетелем, внушает благоговение, величие, о котором только слышал, внушает благочестие.

И рассудительность.

Истории о Злодеяниях

Ложное солнце

«Лишь если зверь пребудет в ужасе, узришь ты белизну очей его. У человека же оная видна постоянно».

«Ибо видел я добродетельных в Аду и нечестивцев на Небесах, и клянусь тебе, брат, и вопли боли их и вздохи счастья — неотличимы».

Подобно прочим великим и грозным мужам, Шеонанра был презираем за многое, и, не в последнюю очередь, за то, что не стеснялся использовать шпионов. Неписаные законы неумолимо связывали норсираев в те дни. Трайсе, Святая Мать городов, была теперь не более чем деревней, ютящейся в тени разрушенных каменных стен. Короли-боги империи Умерау взирали слепыми глазами с поваленных обелисков, замшелые и почти забытые. Над городами, раскинувшимися вдоль реки Аумрис, ныне господствовали конды, основавшие государство, именовавшееся Всевеличие, и мало было людей столь же гордых, сколь и упрямых. Всех вокруг они делили на феал и винг — ничтожных и славных. Движения их душ были просты, но скорее той разновидностью простоты, что следовало называть фанатизмом, и посему они судили обо всем на свете так, как склонны были судить люди в те далекие древние дни — без терпения и снисхождения.

Шеонанра только приветствовал подобную нетерпимость. Что с того, если конды объявят его ничтожным, когда он выведал все их тайны? Он знал, какое пиво пьет Всевеликий король и что за раб его наливает. Он знал, о чем орали в Совете и о чем перешептывались в постелях. Самое главное, он знал о заговорах и интригах.

Посему он сейчас и стоял в ожидании перед воротами своей циклопической крепости Ногараль, глядя на юг, сквозь волнующиеся просторы моря Нелеост, понимая, что скоро — очень скоро — ослепляющее сияние шагнет через эти залитые лунным светом просторы.

К западу река Сурса несла свои ржавые воды к морю, окрашивая и пятная его чистоту. За ней до самого горизонта вились пустоши Агонгореи, растрескавшиеся и шершавые, как необработанная кожа. Низкие горы узлами переплетались на севере и востоке, на поросших лесом склонах высились гранитные утесы — хребет Уроккас[2].

Крепость Ногараль стояла на самой западной его вершине — Айросе. Эта гора была чудовищных размеров могилой. Будучи чем-то большим, нежели просто отвесным гранитным склоном, она поднималась от реки к морю, венчаясь на самой вершине каменной мешаниной выщербленных руин — жалких остатков строений, сокрушенных еще в эпоху, которую люди даже не помнили, поскольку были в те времена невежественными и дикими[3].

Твердыня школы Мангаэкка была приземистой и округлой, больше напоминая чудовищный хлев, чем настоящую крепость. Только центральный зал мог похвастаться какими-то архитектурными изысками, все остальные помещения были тесными и запутанными. Нижние уровни поросли, словно лесом, каменными колоннами, а на верхних, подобно сотам в улье, громоздились многочисленные комнаты и кельи.

Строительство крепости вызвало ропот негодования в Сауглише двумя веками ранее. В частности, возражала школа Сохонк, поскольку ясно видела в этом событии влияние своего старого недруга Кетъингиры. Уже тогда они подозревали… Но подозрений было недостаточно, чтобы склонить на свою сторону Всевеликого короля, который возвысился, ценя Мангаэкку и зная об их пренебрежительном отношении к соблюдению правил и приличий.

Крепость, названная ими Высокий Круг.

— Их именуют Преграды, — говорит нелюдь. — Ремесленник создал их и придал им форму.

Человек пораженно взирает на игру нимиля и света.

— Такую, чтобы никто не смог войти, — бормочет он.

Кетъингира в согласии склоняет свое фарфоровое лицо.

— Такую, чтобы никто не смог войти.

Внезапно Шеонанра чуть не оступается — столь ослепительно сияют невероятные золотые изгибы, столь глубока окружающая их пропасть.

Нелюдь недрогнувшей рукой помогает ему удержать равновесие.

— Это было то, что искал мой учитель? Способ прорвать Преграды?

— И его учитель, и тот, что был до него… — отвечает нелюдь. — В течение более чем двух веков.

Шеонанра бросает на безумца испытующий взгляд.

— И что там внутри?

Черные провалы нечеловеческих глаз на миг застывают.

— Истина, которую мои братья не смогли вынести.

Наконец он увидел ее. Яркую искру, подобную вспышке упавшей звезды.

Шеонанра стоял недвижимо. Ветер, дувший с севера, отвечая дыханию моря, взъерошил его волосы, встопорщил заплетенную косичками бороду и, запутавшись в мантии, бился подобно попавшей в сети птице. В таком виде Шеонанра, пожалуй, мог бы сойти за безумца. Источник света опять мелькнул вдалеке, а затем его отблеск покатился по темнеющей поверхности моря, пропадая и появляясь вновь, как будто двигаясь по волнам, перекатывающимся на линии ночного горизонта.

Ветер выл над крепостью, извлекая из окружающих руин стоны и свист, подобный пению флейты. Его мощь и напор заставили Шеонанру слегка отклониться назад, упираясь пальцами ног. Ветер — его союзник, он всегда дует в спину, всегда с севера на юг и, пронзая стены и башни Украшенных Городов, бьет прямо в глаза его безмозглым врагам.

Отдаленная искра стала более явственной и яркой — как знак того, что она приближалась, скользя над темнеющим морем. Облака подобно ранам рассекали звездное небо. Сияние звезды, что нелюди зовут Имбарил[4], сотворило тень Шеонанры на каменистой площадке под его ногами, и он в ожидании рассматривал безумие своих очертаний, овеваемых ветром. «Гвоздь Небес и ветер, — в каком-то подобии восторга подумал Шеонанра. — Оба за моей спиной!» Это была привычка, рожденная в те времена, когда он еще полагал, что может идти путями, предначертанными ему богами. Не знай он заранее, чья тень сегодня падет на его порог — он бы проклял себя за подобную дурость.