Ричард Бэккер – Нечестивый Консульт (страница 65)
Они пробираются по тёмному коридору, откидывая, один за другим, кожаные клапаны. Она чувствует их, словно дёргающиеся глубоко внутри неё ремни – скручивающиеся, сжимающие в нестерпимом спазме, вопящие мышцы…
- Мимара, - кричит Ахкеймион с настоящей паникой в голосе. – Возможно, станет легче, если тебя вырвет?
- Дурак! – ругается её мать.
Однако же, Мимара разделяет неверие старого волшебника. Не может быть! Не сейчас. Чересчур рано! Это не может произойти сейчас! Не на пороге Инку-Холойнаса – Голготтерата! Не когда Пройас висит на скале Обвинения, истекая кровью, словно дырявый бурдюк водой. Не когда они стоят в одном, последнем, шаге от претворения того, что так долго намеревались сделать!
Судить его – Анасуримбора Келлзуса, дунианина, захватившего полмира…
Мимаре действительно хочется блевать, но, скорее, от мысли, что она явит миру новорожденную душу – её первое дитя! – в таком ужасном месте и в такое неподходящее время. Есть ли на свете колыбель, предвещающая большие несчастья, люлька более страшная и уродливая? Но это всё же происходит, и, хотя она и пребывает в ужасе – а по-другому быть и не может – тем не менее, где-то внутри неё обретается непоколебимое спокойствие. Нутряная уверенность в том, что всё идёт так, как ему и должно…
Жизнь сейчас находится внутри неё…и она должна выйти наружу.
Они пересекают комнату, где она, впервые после разлуки, встретилась с матерью и, откинув клапан, заходят в спальню.
Сумрак и затхлость.
- В-возможно, - заикается старый волшебник после того, как они укладывают её на тюфяк, - возможно, нам-нам стоит поп-попробовать…
- Нет… - вздыхает Мимара, морщась в попытке выдавить из себя улыбку. – Мама права, Акка.
Он склоняется над ней, лицо его становится вялым и пепельно-серым. Невзирая на всё, что им довелось пережить вместе, она никогда не видела его более испуганным и сломленным.
Она порывисто хватает его за руку.
- Это тоже часть того, что должно произойти…
- Думай об этом как о своём Напеве, - говорит её мать, суетливо перекладывая подушки. Мама испытывает собственную тревогу и ужас, понимает Мимара…по причине убийства, которому они только что стали свидетелями.
И беспокоится за судьбу своего безумного младшего сына.
- Только вместо света будет кровь, - вздыхает Благословенная императрица, прикладывая прохладную, сухую ладонь к её лбу, -и жизнь, вместо разорения и руин.
Было что-то неистовое в метагностическом Перемещении – какое-то насилие. Также Маловеби мог бы отметить суматошное мельтешение света и тени и, всё же, чувства его настаивали на том, что
Крики и шум Умбиликуса исчезли, словно перевёрнутая страница, и вместо этого перед ним сперва открылись предутренние просторы Шигогли, которые, в свою очередь, также отпали, будто лист с общего стебля. Они вновь оказались в лагере Ордалии, но только выше по склону, и стояли теперь прямо перед входом в шатёр, покрытый чем-то, напоминающим ветхие, провисшие и обесцветившиеся леопардовые шкуры.
Когда они заходили в тёмное нутро этого обиталища юный имперский принц в голос рыдал. Неразборчивым бормотанием Анасуримбор призвал колдовской свет, раскрасивший пустое убранство шатра синими и белыми пятнами.
- Его лицо, Отец! Я видел это в его лице! Он собирался у-убить, убить тебя.
Маловеби заметил по центру шатра ввинченный в каменный пол металлический крюк, к которому бы прикреплён комплект ржавых кандалов.
- Нет, Кель, - произнесла вечно нависающая над ним тень, заставив ребёнка сесть на пол рядом с ними, - он любил меня так же, как и все остальные – даже сильнее, чем многие.
Ангельское личико мальчика надулось от неверия и несправедливой обиды.
- Нет-нет...он ненавидел тебя. Ты же должен был видеть это. Зачем ты притворяешься?
Святой Аспект-Император присел на корточки так, что Маловеби теперь почти ничего не видел, кроме его рук, ловко цепляющих кандалы на запястья и лодыжки сына. Казалось, будто он ласкает трепещущие тени, столь явным и неестественным был контраст между светом и темнотой. Могучие вены, пересекающие сухожилия. Крохотные, сверкающие волоски.
- Так много даров, - молвило закрывающее весь остальной мир присутствие, - и всё они порабощены тьмой.
- Но так всё и было! Его переполняла ненависть!
Анасуримбор Келлхус встал и выпрямился, и Маловеби увидел, как фигура закованного в кандалы мальчика отодвинулась назад, его лицо было слишком бледным и слишком невинным для выражения столь лютого.
- Ты любопытное дитя.
- Ты собираешься убить меня… - Спутанные, льняные волосы, обрамляющие разрумянившееся от страданий и горя лицо. Шмыгающий розовый нос. Полные слез голубые глаза, искрящиеся ужасом человека, осознающего, что он нелюбим и предан. – Ты говоришь так, словно собираешься убить меня!
- Ты веришь, что тот из вас, который говорит – Кельмомас, – сказал Святой Аспект-Император, - а тот, что шепчет – Самармас, и не понимаешь, что вы двое постоянно меняетесь местами.
Мальчик смотрел на него белый как кусок сахара – и такой же хрупкий.
-Ты! – проклокотал он в той же мере, в какой и прохрипел и прокричал. – Ты!
Скрывающее мир присутствие оставалось непроницаемым. Принимающим решение.
- Я пока не знаю, кого именно следует убить.
Анасуримбор пошире расставил ноги, заставив Маловеби перекатиться по поверхности его бедра.
- Посмотри-на-на-моё-лицо! – вскричал юный принц, вытягивая руку так, будто пытался остановить захлопывающуюся дверь.
Метагностическая песнь, по-прежнему давящая на слух колдуна Извази, невзирая на отсутствие у него живых ушей. Сущее тряслось и вибрировало, словно просыпанный на кожу барабана песок - звук, пробивающийся через обвисшие своды шатра, стучащий, будто дождь в затворённые ставни.
- М-моё лицо! Пожалууйста! Папочка! Посмотри на моё лицо,
Напев Перемещения разрезает темноту под непредставимыми углами, превращая лицо маленького мальчика в ровно освещённую пластину, переполненную раскаянием настолько подобострастным, что оно способно вызвать одно лишь презрение…
А затем страница перевернулась, и всё вокруг было уже по-другому. Один лишь Маловеби неизменно оставался на месте.
Пребывая словно во сне, Друз Ахкеймион топтался у входа в комнату с кожаными стенами, а страх готовым к драке кулаком сдавливал его грудь. Ему было трудно дышать. Сердце стало вялым и дряблым – чем-то, что бьётся просто ради того, чтобы биться.
Само сущее, казалось, сделалось одним безответным вопросом.
Как всё это могло произойти?
Мука объяла любимый голос, подняла до визга, а затем разбила вдребезги.
- Больно… - охнула Мимара с тюфяка, на котором лежала с грязным покрывалом поперёк выпирающего живота - голая и поблёскивающая в свете тусклого фонаря. – Как же боооольно!
Она вновь вскрикнула. Когда она извивалась, её тень, протянувшись через всю комнату, корчилась на полу и стене...подобно пауку, и Ахкеймион не мог не думать об этих чёрных вытянутых конечностях, изгибающихся вокруг выпуклой и такой же чёрной грудины.
- Так больно! – терзаясь очередным спазмом, выдавила она из себя. – Что-что-что-то не так, мамочка, что-то не так! Слиииишком больно!
Эсменет, скрестив ноги, сидела сбоку, протирая ей лоб влажной тряпицей.
- Всё так, как и должно быть, милая, - сказала она, улыбаясь так уверенно, как только была способна. - В первый раз всегда больнее всего.
Она провела тканью по щеке Мимары и этот образ заставил старого волшебника затаить дыхание, ибо под определёнными углами, в определённых сочетаниях света и тени мать и дочь отличались друг от друга лишь возрастом, будто бы перед ним сейчас предстала одна и та же женщина, разделённая между временами.
- Шшш… - продолжала Благословенная императрица. – Молись, чтобы он не был таким упрямым как ты, Росинка… Я когда-то промучилась с тобою два дня!
Мимара как-то странно сморщилась – улыбнулась, понял он.
- Нет.. – сказала, она, пыхтя. – Не называй меня так!
- Росинка-Росинка-Росинка…- протенькала Благословенная императрица. – Я звала тебя так, когда ты…
-
Это была её третья по счёту вспышка, но Ахкеймион вздрогнул в этот раз так же сильно, как и в первый.
Эсменет же, напротив, не повела и бровью, продолжая уверенно улыбаться и по-прежнему помогать дочери, успокаивая и утешая её.
- Шшшш…Шшш… Пусть всё пройдёт. Пусть всё закончится.
- Прости меня, мама.
Что-то скребло внутри него, побуждая бежать прочь. Эсми потребовала, чтобы он остался и помогал, хотя единственное, что он был способен делать, так это выкручивать собственные руки.
- Это же ты натворил! – обвиняющее сказала она, и он понял, что она лишь для вида простила его за связь с её дочерью. Поэтому он был вынужден остаться, и теперь лишь молча стоял, наблюдая за происходящим и чувствуя себя так, будто весь мир вдруг превратился в глиняный кувшин, всё больше и больше наполняющийся насекомыми. Даже его собственные внутренности, казалось, начали ползать по внутренней поверхности его кожи. Здесь не было места ни одному мужчине, не говоря уж о столь старом и измученном. Это были женские таинства, слишком глубокие, слишком уязвляющие истиной, слишком грубые и влажные для бесчувственного, высохшего мужского сердца.