Рейн Карвик – Синхрон (страница 22)

Он сказал это так, будто комментировал погоду. «Дожди, снег, множественный субъект».

Доктор вытянул из середины папки ещё один блок – потоньше, но плотный. Бумага в нём была другого оттенка, чуть серее. На обложке – сухой заголовок: «Приложение 3. Исчезновения». Под ним – его фамилия. Чуть ниже – пометка: «конфликтующие данные».

– Вы сказали: в одной линии меня завербовали, – напомнил Мартин. – В другой – я пошёл против. А в третьей… просто исчез?

– Ну вот, – кивнул доктор. – Как раз она.

Он раскрывает приложение. Листы там не пронумерованы по порядку. В правом верхнем углу у одних – дата «2022», у других – «2023», у третьих – только «12.04» без года. В некоторых месте года написаны ручкой поверх напечатанного. Разный почерк. Разные чернила.

Первый лист: «Справка о пропаже».

«Лисов М. В., сотрудник отдела по временным аномалиям, не вышел на связь после дежурства 11.04.2022. По данным камер, покинул здание “Хронос” в 23:47 и до настоящего времени не обнаружен. Признаков насильственного исчезновения не выявлено. Предположительно мог покинуть город».

– Это… – он щурится, пытаясь вытащить из памяти тот вечер. – Одиннадцатое? Я помню двенадцатое.

– В этой версии инцидент случился позже, – поясняет доктор. – “Синхрон” запустили не двенадцатого, а тринадцатого. Вы исчезли до.

Следующий лист. Другой шрифт, другая структура.

«Сообщение о несчастном случае. 12.04.2022 в 03:12 зафиксирован кратковременный полный сбой системы видеонаблюдения в периметре здания “Хронос”. После восстановления записи обнаружено: в коридоре B-4 мужчина, идентифицированный как Лисов М. В., входит в зону действия камеры. Следующего кадра с его участием нет. Временной разрыв – 0,7 с. После этого он не был замечен в помещениях, на выходах, в окрестностях».

– Это мы уже видели, – хрипло говорит Мартин. – По работе.

Он помнит эти отчёты – но с обратной стороны. Тогда это был «интересный случай», пример «локальной временной лакуны». Тогда он ставил подпись в графе «ознакомлен». Теперь его собственное тело – пропуск в эту лакуну.

– В другом отчёте, – продолжает Малышев, перелистывая, – вы исчезли в лифте. – Он находит нужный лист, кладёт сверху. – Смотрите: «Лифт поднимается с четвёртого на шестой. Входит один человек. Выходит – пусто».

Мартин машинально оглядывается на дверь кабинета, за которой – коридор, лифты. Кожа вспоминает ощущение закрывающихся дверей. Сдвиг воздуха. Тот микромомент, когда кабина как будто застревает между этажами – на полсекунды, не больше. Никто тогда не придаёт этому значения.

«А в какой-то жизни, – говорит внутренний голос, – именно там я и остался».

Третий лист. Совсем другая стилистика.

«Согласно данным проекта “Синхрон”, в момент пикового отклонения временной сети поток “проглотил” ряд маркеров. Один из них коррелирует с биометрическими и когнитивными характеристиками субъекта Лисов М. В. Возможна частичная интеграция субъекта в поле».

– Это не наша формулировка, – подчеркнуто равнодушно говорит доктор. – Это корпоративная. Они любили слово «интеграция».

«Интеграция». Слово звучит мягче, чем «исчезновение». Как если бы кто-то сказал: «Мы не утопили его, мы лишь вернули его воде».

– То есть, – произносит Мартин медленно, стараясь не уехать мыслью слишком далеко, – в одной версии я просто ушёл и не вернулся. В другой – пропал в коридоре. В третьей – застрял в потоке.

– И во всех трёх, – добавляет Малышев, – вас больше нигде не увидели. Официально.

– Кроме как… здесь, – он стучит пальцем по папке.

Доктор поджимает губы. На мгновение кажется, что он хочет что-то сказать, но передумывает.

– В этой папке, – говорит он вместо этого, – вы собрались, как… – он ищет метафору, – …отражения в одной линзе. Не очень хороший образ, но вы понимаете.

Он понимает. Если поставить несколько зеркал под разными углами, одно лицо размножится до бесконечности. Попробуй потом вспомнить, с какого ракурса оно «настоящее».

Он переворачивает ещё пару листов. Там – протокол опроса какой-то женщины.

«…я точно помню, что видела его в тот вечер в супермаркете на углу. Он стоял в очереди с пустой корзинкой, как будто забыл, зачем пришёл. На кассе его уже не было. Я тогда подумала, что он ушёл, но потом, когда по телевизору…»

Приписка аналитика: «Время наблюдения не совпадает с официальной датой исчезновения. Свидетель могла смешать дни».

И другой, мужской голос, из другой записи:

«…хотите сказать, Лисов пропал в ту ночь? Бред. Он у меня был на квартире уже после. Мы с ним…» – дальше обрыв. Пометка: «Запись повреждена при пересчёте архива».

– Они все помнят разное, – устало говорит доктор. – Каждый держится за свою версию, как за личный эксклюзив. Отнять нельзя – по этическим соображениям. Свести воедино нельзя – по техническим. В результате – у нас субъект, который одновременно… и исчез, и не исчез.

«Я есть, потому что они помнят, что меня нет», – неожиданно формулирует внутри более чужой, чем собственный голос.

– Скажите, – Мартин поднимает глаза, – а в какой-то версии… я просто живу? Без “Хронос”, без… – он обводит взглядом кабинет, – всего этого?

Малышев какое-то время молчит. Потом вздыхает.

– Есть один… зачётный случай, – признаётся он. – В одном из периферийных архивов значится: «Лисов М. В. уволился по собственному желанию в 2019 году, уехал в другой регион». – Он пожимает плечами. – Там всё довольно прозаично: смена профессии, какой-то мелкий бизнес. Ни “Синхрона”, ни участий в инциденте.

– И?

– И эта запись постоянно «слетает». – Доктор сжимает пальцы. – То появляется, то исчезает. Как мираж. Я её видел три раза – каждый раз с небольшими отличиями. В последний раз там был даже указан город, в который вы якобы уехали. Через сутки – пусто.

Он пытается представить эту жизнь. Другой город. Может быть, ремонт обуви, маленькая мастерская. Или бар на окраине. Или вообще деревня. Мало ли чем может заниматься человек, у которого больше не какать чужое время по строкам отчётов.

В какой-то линии я стою за прилавком и спорю с поставщиками. В какой-то – учу детей таблице умножения. В какой-то – вообще не знаю слова «Синхрон».

И нигде из этих линий мне не приходит в голову, что в другом месте я умер трижды.

– Почему вы не… – он ищет выражение, – …не удержали эту версию? Не сделали её основной?

– Потому что она не держит вас, – просто отвечает Малышев. – Ни одного совпадения по биометрии, ни одного подтверждения от людей, которые вас знали здесь. Это как… – он вздыхает, – …сон, который придумал сам себя. Нам его жалко трогать, но и признать реальностью мы не можем.

«Жалко трогать». Они жалеют чужой сон. Его – нет.

Он снова смотрит в приложение. Там, ближе к концу, попадается документ, который он сначала принимает за ошибку. Он узнаёт формат: это их старые внутренние «психологические профили» – бумаги, которые они заполняли на самых сложных «объектов».

Вверху – «Объект: Лисов М. В.». Ниже – знакомые графы: «Когнитивный профиль», «Эмоциональная регуляция», «Уровень риска». Только вместо привычных отметок «низкий/средний/высокий» – странные заноски.

«Предмет исследования обладает многослойной идентичностью. Отмечается способность одновременно удерживать взаимно противоречивые модели собственной биографии».

«Потенциальная опасность не в том, что субъект может совершить внешние действия, а в том, что он не обладает доступом к целостному образу “я”».

«Рекомендуется рассматривать не как индивидуальный случай психопатологии, а как проявление сетевой аномалии (“узел”).»

– Это кто писал? – спрашивает он. Голос звучит хрипло.

– Наши же, – без особого гордости говорит доктор. – Группа, которая занималась постсинхронными кейсами. Вы – у них под номером один.

– Прекрасно, – отзывается он. – Я всегда мечтал стать «объектом исследования».

Он пытается пошутить, но шутка проваливается. Между строками профиля – пустые места. Там, где обычно писали: «доверяет/не доверяет», «склонен к…», «уровень эмпатии…» – прочерк. Как будто даже психологи решили не связываться.

– Если честно, – тихо добавляет доктор, – они боялись ставить диагноз. Любой. Потому что любой был бы… – он подбирает, – …упрощением.

Он смотрит на лист. На слово «узел». На рекомендацию «рассматривать как сетевую аномалию». Это уже не биография. Это топология. Его пытаются описать не как человека, а как точку в графе.

– То есть я… – он проводит ладонью по воздуху, как по схеме, – …не столько «кто», сколько «где»?

– Неплохая формулировка, – признаёт Малышев. – В одном смысле вы – место пересечения версий.

«Я – не человек, я – перекрёсток», – поправляет внутри другой голос. Чужой. Но слишком логичный.

Он вдруг очень ясно понимает, в чём, собственно, ужас. Не в том, что бумага врёт. Не в том, что люди помнят разное. А в том, что даже он сам больше не имеет права на одно-единственное «я». Любое его «я» немедленно разбивается на варианты: «я-госслужащий», «я-корпоративный», «я-оппонент», «я-пропавший», «я-не существующий».

Если он скажет «я виноват» – тут же поднимет руку тот, другой, из версии с сопротивлением, и скажет: «Нет, я пытался предотвратить». Если он произнесёт «я спас» – из тёмного угла выйдет тот, кто не успел нажать кнопку. Если попробует утешиться мыслью «я просто оказался не в то время, не в том месте» – третий сухо напомнит: «Ты сам туда пошёл».