Рейн Карвик – Синхрон (страница 13)

«Нет», – хотел сказать он. «Никто вам его не вернёт. Я всего лишь чуть перенаправил поток, чтобы вас не смыло». Вместо этого только пожал плечами.

– Если бы у меня была такая кнопка, – сказал он ровно, – я бы здесь не стоял.

Первый хмыкнул.

– Зато ты там стоял, – сказал он. – Тогда. – В голосе было не обвинение даже, а более опасное – обида. Как будто у кого-то отняли персональное право считать себя пострадавшим.

На секунду повисло молчание. Прошёл кто-то с пакетом, прижался к стене, чтобы обойти их. Ещё кто-то вышел из магазина, уткнувшись в телефон, даже не подняв глаз.

– Пошли ты, короче, – сказал второй, неожиданно закончив разговор. Не то чтобы простил. Просто устал. – Всё равно никто не вспомнит, как оно правильно было.

Они отвернулись почти одновременно, как по команде. В зеркальной полосе витрины магазина на секунду отразились четыре фигуры – они и он, – а потом отражение двоилось, троилось. В одной версии он шёл дальше, в другой – договаривал, спорил, в третьей – получал кулаком по лицу. Город, видимо, попробовал несколько вариантов, выбрал самый тихий.

Он пошёл.

День к этому моменту окончательно превратился в ту серую субстанцию, из которой лепят сумерки. Небо нависло над проводами, образуя купол, на котором время размыто ползло к вечеру. Светофоры мигали так, как умеют мигать только в городах, где никто уже не верит до конца, что красный – это остановка, а зелёный – движение. Проезжающие машины иногда оставляли за собой слишком длинные световые полосы, как на долгой выдержке.

Город продолжал подсовывать ему свои версии его биографии, как половник, которым зачерпывают из общего котла. В витрине аптеки – листок с надписью: «В связи с временными сбоями просьба проверять сроки годности внимательно». Некоторые числа на упаковках лекарств были перечёркнуты, поверх них – штамп: «ПЕРЕСЧИТАНО». В углу листка кто-то ручкой дописал: «Как и жизнь Лисова».

Он уже перестал удивляться, видя свою фамилию там, где ей явно не место. Она стала частью городского фольклора, словом-штампом, которое приклеивают к чему угодно, когда не хватает объяснений. «Сломалось? Это всё Лисов». «Получилось? Это тоже он, наверное».

В какой-то момент он поймал себя на странной усталости – не физической, а биографической. Как будто с него взяли право самим решать, кем он был. Теперь это право принадлежало городу. Реестрам. Экспертам в студиях. Женщинам у киосков. Пьяным у круглосуточного. Дети выращивали его имя как сказочного персонажа: кто-то говорил, что он украл у всех по минуте, чтобы сделать из них вечность; кто-то – что он отдал свои годы, чтобы вернуть чужие секунды. Он присутствовал в их рассказах о нём, как шум в проводах.

Его собственная версия тем временем молчала.

Он поймал себя на мысли, что идёт не просто по улицам, а по слоям. Как по стеклу, под которым лежат разные фотографии одного и того же места: то со старым трамваем, то с новым, то без трамвая вовсе. Просто кто-то налепил их друг на друга, забыв убрать лишние.

Чтобы передышать, он свернул в сквер. Маленький, клиновидный, зажатый между двумя проспектами. Когда-то здесь по вечерам сидели с пивом и собакой; иногда он сам проходил насквозь, сокращая путь до метро. Сейчас сквер казался чуть аккуратнее, чем в памяти: урны свежеокрашены, скамейки целее, деревья подрезаны. Только фонтан посередине стоял сухой, бетонный, как пустое блюдо, в которое забыли налить воду.

Он сел на край ближайшей скамейки. Сквер жил своей неброской жизнью: старик кормил воробьёв сухими крошками, подростки на дальнем углу играли в музыку из телефона, старенькая собака тащила за собой женщину, которая явно шла ради неё, а не ради себя. В одном углу стояла металлическая конструкция – что-то между арт-объектом и детской горкой: переплетение труб, образующих что-то вроде сферы. В солнечный день это наверняка бросало сложные тени, сейчас просто торчало, как модель молекулы города.

На противоположной стороне сквера, возле ещё одной скамейки, стоял автомат с кофе – из тех, что ставят вместо нормальных киосков. На чёрной панели мигали кнопки: «эспрессо», «латте», «какао», «горячая вода». Над автоматом – маленький мониторчик, который то показывал логотип оператора, то короткие рекламные ролики. Сейчас как раз шёл ролик городской службы по работе с временными нарушениями: улыбающаяся девушка-оператор, номер горячей линии, надпись: «Если ваш день внезапно повторился дважды – позвоните нам». Под этим – мелким шрифтом: «Не относится к субъективным ощущениям “день сурка”».

Мартин усмехнулся краем рта. Город научился шутить про собственные сбои, как про погоду. «Если течёт крыша – позвоните в ЖЭК. Если течёт время – набирайте номер».

Где-то за деревьями, с проспекта, доносился голос из радио в киоске: очередное ток-шоу. Он ловил обрывки.

– …и всё же, Павел, вы считаете, что героизация фигуры Лисова вредна? – женский голос ведущей – мягкий, но цепкий.

– Я считаю, что вообще опасно строить культ вокруг людей, которые участвовали в эксперименте такого масштаба, – мужской голос, звенящий уверенностью. – Да, есть данные, что он спас часть персонала. Но есть и версии, что именно его действия привели к нестабильности ядра. А значит, – он сделал театральную паузу, – мы вешаем таблички тому, кто взорвал нам часы.

– Но вы же сами в прошлом году в этой же студии говорили, что… – вмешался другой, более усталый мужской голос.

– В прошлом году у нас были другие данные, – отрезал первый. – И другое время.

Сквер, казалось, не слушал радио, но слова всё равно оседали на лавочках, на листьях, на собачьей шерсти. Имя «Лисов» прозвучало опять, впиталось в кору дерева, к которому он спиной прислонился.

Он закрыл на секунду глаза. Внутри было шумнее, чем снаружи. В памяти город тоже был заполнен голосами экспертов, которые принимали решения о его чужой судьбе. Тогда он хотя бы мог отвечать на вопросы. Сейчас его биографию обсуждали, как исторический казус, а он сидел в сквере, слушая про самого себя как про абстракцию. Это было похоже на то, как мёртвому читают приговор.

– Ты правда удивлён? – спросил кто-то в нём. Другая версия. – Ты сам знал, что так будет. Время любит чужие голоса. Своим оно не доверяет.

Он открыл глаза не потому, что хотел ответить, а потому что почувствовал: вокруг что-то меняется. Не глобально – не как в день инцидента, когда весь город вздрогнул. Локально. Как будто кто-то чуть подтянул одну нитку в этой части сети.

В сквер вошёл мужчина в хорошем пальто. Не богатый, не бедный – тот самый средний класс, к которому городу особенно больно, когда у него что-то отнимают. На вид чуть за сорок, аккуратная стрижка, портфель, часы на запястье – большие, блестящие, демонстративные. Он остановился у автомата с кофе, бросил быстрый взгляд по сторонам, достал из кармана телефон – чёрное зеркало. На экране бегло мелькали уведомления. Мартин не видел текст, только узнаваемую структуру: сообщения, напоминания, новости. В каком-то из них, мельком, он успел различить собственную фамилию, но телефон тут же перелистнул дальше.

Мужчина ткнул пару кнопок, приложил карту к терминалу. Автомат задумчиво заворчал, начал лить ему в стакан коричневую, не слишком аппетитную жидкость. В это время мужчина поднял руку с телефоном, как будто собрался проверить почту, но вместо этого, по привычке, взглянул на часы.

Часы были умные. Дисплей мигнул, на мгновение показал крупно время – 15:32, под ним дату – 12.04.2025. Потом, как будто споткнувшись, сменил год на 2022. Секунда – и обратно. Мужчина нахмурился, слегка встряхнул запястье, как делают, когда техника подтупливает.

В тот же момент, по ту сторону сквера, со стороны другого проспекта, появился ещё один мужчина. Тоже в пальто. Тоже с портфелем. Того же роста. Та же линия плеч. Тот же профиль. Только пальто другого цвета, часы – старые, с циферблатом, а не экраном. Стрижка чуть длиннее. Вес немного меньше. Лет на пять.

Он шёл своей траекторией, не подозревая, что его маршрут пересекается с самим собой. Но город, похоже, знал.

Мартин замер. В голове впервые за день не было ни одной мысли. Тело узнаёт такие вещи быстрее, чем разум: микродвижение плеч, характерный наклон головы, когда человек слушает, но делает вид, что просто идёт. Он видел такое в зеркале. В отражениях витрин. На старых записях с камер наблюдения, которые просматривал по работе. Это был не просто похожий тип. Это был тот же человек. Только из другого слоя.

Первый, у автомата, в этот момент поднёс стакан к губам, обжёгся, поморщился. Второй, из дальнего угла, как раз вошёл в сквер, шагнул на дорожку. В какой-то точке их траектории должны были пересечься.

Мартин почти физически чувствовал эту точку. Как в центре перекрёстка, где сводит ноги от встречного ветра.

Он встал, неосознанно, на полшага, будто собираясь вмешаться, хотя не знал, как. Его движение заметила только старуха с собакой: та рванула в сторону, старуха выругалась. Всё.

Первый мужчина наконец отвлёкся от телефона и поднял взгляд – просто чтобы посмотреть, не идёт ли кто к нему навстречу. Увидел второго. На его лице нет медленного процесса узнавания. Там – мгновенное, электрическое: как если бы в голове система сравнения образов сработала со стопроцентным совпадением. Плечи его чуть дёрнулись, пальцы сжались вокруг стакана, кофе плеснулся.