Рейн Карвик – Синхрон (страница 12)

Теперь он не смеялся.

Он заметил Мартина сперва в отражении, только потом живьём. Это было видно: взгляд сначала цепляется за фигуру в стекле, проходит по ней, потом резко отскакивает, поворачивается. На лице – тройной перелом: узнавание, шок, неуверенность. А за всем этим – усталость человека, который три года живёт в городе, где время носится как сумасшедшее, а его работа – фиксировать последствия.

– Здрасьте, – сказал Мартин, сам не понимая, кто кому первым обязан поздороваться.

– Вы… – участковый замялся. Ключи в руках звякнули, чуть рассинхронно. – Вы к кому? – вопрос был не о визите. В нём звучало: «Вы вообще откуда?»

– Я… здесь жил, – ответил он. – Когда-то.

Участковый глянул на его лицо, потом – вверх, на окна. На третьем этаже, там, где когда-то висела его табличка на почтовом ящике, сейчас красовалась свежая пластиковая вывеска с другими именами. Он явно что-то вспоминал. В его голове, как в плохо синхронизированном архиве, щёлкали старые файлы.

– Лисов? – наконец выдохнул он. – Мартин?

Имя прозвучало осторожно, как диагностический тест. Мартин кивнул.

На секунду на лице участкового мелькнула облегчённая улыбка – как у человека, который наконец вспомнил; сразу за ней – мрачная складка на лбу, как у того же человека, вдруг осознавшего, что вспомнил не то.

– Вы же… – он осёкся. – Я же… – Плечи его чуть опустились. – Я же носил бумагу. Там… – он неопределенно махнул в сторону «Хронос», видимого отсюда только по верхушкам зданий. – Про вашу смерть. Всё официально оформляли. Отдел, печати, подписи. Мать ваша… – он на полслове прикусил язык.

Слово «мать» ударило не в грудь, а ниже, в то место, где память стыкуется с телом.

– И что там было написано? – спросил он. Голос его звучал ровнее, чем хотелось.

– Что… умерли, – просто сказал участковый. – При исполнении. – Моргнул. – Или при превышении полномочий. Это в разных бумагах по-разному.

Он хмыкнул. Конечно. Даже в свидетельстве о смерти умудрились оставить две версии.

– А сейчас? – Мартин чуть повёл рукой, показывая на себя, как на вещественное доказательство. – Сейчас что вы видите?

Участковый присмотрелся – как к документу с признаками подделки.

– Сейчас… – сказал он медленно, – я вижу человека, который очень похож на того, кого мы похоронили. – И, чуть сжав губы, добавил: – И если мне скажут, что это глюк, аномалия или информационный шум – я, наверное, подпишусь. Но… – он выдохнул, чуть развёл руками. – Я руками вас трогать не буду. Те, кто в прошлый раз трогали, потом долго… – он замолчал. – Ладно. Вам, наверное, лучше не тут стоять. Соседи языками чешут быстрее, чем реестр обновляется.

Он сказал это без злобы, почти по-доброму. Как предупреждение. Как старый рефлекс: вывести свидетеля из толпы, пока та не сошла с ума.

– Я ненадолго, – ответил Мартин. – Просто посмотреть.

– Смотрите, – согласился участковый. – Только, если что… – он на мгновение стал тем, прежним, с лестничной площадки и запахом кошек. – Я вас не видел. И вы меня – тоже.

«Эхо-диалог», – отметил внутренний голос. Они уже говорили когда-то похожие вещи, в другой последовательности. Тогда он говорил: «Вы меня не знали, не видели». Сейчас – наоборот.

Участковый прошёл мимо, вошёл в подъезд, дверь закрылась. В отражении стекла его фигура исчезла на долю секунды позже, как если бы город не хотел так быстро отпускать свидетелей.

Мартин остался один на тротуаре. В кармане пальца ощутимо шевельнулась сжатая в кулак квитанция из чужих джинсов с неправильной датой. Он пересёк улицу. Взгляд сам скользнул по окнам его бывшей квартиры. На подоконнике стояла кружка. Не его. На батарее висело что-то цветное – детская куртка. В какой-то одной жизни у него была семья. В другой – нет. Какая победила, он сейчас не готов был решать.

Он не стал подниматься наверх. Знание, что за дверью, которой когда-то открывал своим ключом, теперь живёт кто-то другой, было достаточно болезненным, даже без подробностей. Вместо этого он прошёл дальше по улице, туда, где квартал незаметно перетекал в более старый район, с лавочками, за которыми следили только от силы раз в десятилетие.

Там, в точке, где две улицы пересекались, он увидел первую открытую, почти демонстративную реакцию.

У киоска с цветами стояла женщина с огромной, словно несвоевременной охапкой хризантем. Лицо усталое, под глазами темные круги. Она продавцу что-то объясняла – про кладбище, про «опять перепутали дату, не те цифры написали», про то, что «там же всё по-другому было». Продавец кивал, не вслушиваясь.

Мартин бы прошёл мимо, если бы женщина не подняла глаза в тот момент, когда он поравнялся с киоском. Их взгляды встретились. Она замерла. Хризантемы в руках чуть дрогнули, расплескав запах смерти и праздника одновременно.

– Это… – прошептала она. – Это вы?

Он остановился. Он уже устал от этого вопроса. «Вы» – кто? Человек с фотографий? Имя в бегущей строке? Баг в системе?

– Зависит, для кого, – сказал он, из тех же, уже отработанных ответов.

Она вышла из-за прилавка, забыв о цветах. Подошла ближе, вгляделась в лицо так, как смотрят на старые, выцветшие фотографии в альбоме. В её глазах отражалось сразу две картинки: он, стоящий здесь, и он, на экране, на фоне логотипа «Хронос». Глаза её наполнились влагой – не от ветра.

– Вы тогда… – она запнулась. – Там, на подстанции… – слова сами перепрыгнули в технический жаргон. – Мой муж был в смене. Его… – она сжала губы, – …его списали как потерю. По времени. – Уголок губ дёрнулся. – Сказали, что никто не мог это остановить.

Он молча слушал. Истории потерь звучали одинаково, сколько бы раз он их ни слышал. Только акценты менялись.

– А потом по телевизору сказали, что был один… – она чуть поморщилась, – один человек, который успел перекрыть линию и… – она не подобрала глагола, – …смягчить. Я тогда… – она посмотрела вниз, на цветы, будто те могли подсказать конец фразы. – Я тогда вас возненавидела. Потому что если вы что-то спасли, значит, где-то могли спасти ещё.

Она подняла глаза.

– А потом… – она улыбнулась очень усталой, очень личной улыбкой, – я поняла: если бы не вы, его бы вообще не было. Ни до, ни после. Его бы просто съело всё. – Плечи её дрогнули. – Я не знаю, кем вы были. И кто вы для них. – Она мотнула головой в сторону города, его экранов. – Но для меня вы… – она вдохнула, как перед прыжком, и, справившись, выдохнула: – …вы то, из-за кого у меня было с ним ещё два года. – И вдруг, неожиданно для самой себя, крепко обняла его – коротко, неловко, но так, будто обнимала не его, а ту секунду, которую кто-то ей вернул.

Запах хризантем ударил в нос. В каком-то слое времени он отстранился, в каком-то – ответил объятием. Здесь он просто стоял, не зная, куда деть руки.

– Спасибо, – сказала она в его свитер и тут же отступила, будто испугавшись собственной смелости. – Я… – она всхлипнула, поспешно утерев глаза тыльной стороной ладони. – Я всё равно ненавижу вас. Иногда. – Улыбнулась виновато. – Но больше – благодарна. Если это… – она замялась, – …совмещается.

– Совмещается, – тихо сказал он. – Я привык.

Она кивнула, как человек, который ничего не понял, но принял. Взяла свою охапку цветов, вернулась к киоску, растворилась в запахе и будничной суете. Мартин почувствовал, как в груди что-то скрипит – не ломается, нет, просто напоминает о собственном существовании.

Если бы на этом всё и закончился – один благодарный человек в городе, разделённом на любящие и ненавидящие, – возможно, день можно было бы счесть удачным. Но город не любил простых схем.

У следующего поворота, у магазинчика «24/7», где всегда продавали одинаково несвежие булки и одинаково дешёвый алкоголь, стояла компания. Трое. Типичные жильцы района: один в кожанке, другой в спортивных штанах, третий – в пуховике, несмотря на не тот для него сезон. Пили из пластиковой бутылки, курили, перекидывались словами, от которых воздух становился чуть гуще.

Они заметили его не сразу. Сначала – как прохожего, как любого. Потом один из них прищурился, сморщил лоб.

– Слышь, – сказал он двум другим, чуть толкнув одного локтем, – это же…

Слово повисло. Все трое уставились. В их взглядах не было тех сложных смешений, что у женщины с хризантемами. Усталость – да. Злость – да. Страх – нет. Скорее, раздражение на помеху привычной картинке мира.

– Это тот, который всё тогда… – первый мотнул головой в сторону «Хронос», не утруждая себя точной формулировкой.

– Сломал, – подсказал второй. – Время нам сломал. До сих пор не пойму, где у меня день рождения, а где похмелье.

Третий молча выдохнул дым. На лице у него было то странное выражение, когда человека поймали на чём-то неприятном, но доказать вину сложно.

– Слышь, мужик, – обратился первый уже напрямую к Мартину. – Это ж ты, да? Тот Лисов из ящика?

Мартин остановился на расстоянии в два шага. Он был не обязан вступать в этот разговор. Но и уходить, сделав вид, что не слышал, было бы какой-то трусостью – в контексте всего остального.

– Зависит, какой ящик вы смотрели, – сказал он. Этот ответ уже становился опасно автоматическим.

– Умный, да? – хмыкнул второй. – Нам по любому ящику одно говорили: вы там с начальством что-то включили, а мы потом три дня в очереди стояли, чтоб нам часы поправили. Жене до сих пор льготу не могут начислить, потому что у неё одно и то же воскресенье в двух местах записано. – Он раздавил окурок о бордюр. – Ты нам время вернёшь, а?