Рейн Карвик – Кожа данных (страница 3)

– нашёл в правом внутреннем кармане, – отчеканил техник для записи. – Не повреждён визуально.

– Дайте сюда, – попросил Рэй.

Он принял капсулу. Она была холодной, как стеклянный глаз. Лёгкой. Почти слишком лёгкой – словно внутри пусто. Но он знал: там никогда не пусто. Пустота – это роскошь честных.

Рэй повертел носитель в пальцах. Никаких меток, ни QR, ни лазерной гравировки. Это было либо очень умно, либо очень самонадеянно. Чаще – второе.

– Что-то ещё было? – спросил он.

– Деньги. Карты. Документы. Всё без сюрпризов, – ответил второй техник, уже складывая находки в маркированные пакеты. – Телефон – старый, корпоративный, защищённый, но без самоуничтожения. Мы передадим…

– Передадите, – кивнул Рэй, убирая носитель в пластик. – Только это – со мной. По линии отдела.

– Конечно.

Он посмотрел на тело ещё раз. Спираль светилась мягко, будто дышала. Если долго смотреть, казалось, что линии медленно шевелятся, как трава под водой. Он моргнул, отгоняя иллюзию.

– протокол № 17-А. Феномен кожного узора зафиксирован. Свечение устойчивое при УФ облучении. Предположительно – фоточувствительные белковые маркеры либо интегрированные био-коды синтетического происхождения. Предстоит проверить на активность, инфекционность, реактивность к нейросигналам. Не прикасаться голыми руками. Не допускать контакта с открытыми ран – риск неизвестен.

Чужой голос в голове – не буквальный, конечно, а голос любого вменяемого отчёта – звучал ровнее и спокойнее, чем он сам чувствовал себя. Хороший голос. Спокойный. Дистанционный. Он его любил.

– Тяните, – сказал он наконец. – Поднимаем полностью. Закрепите голову. И, ради бога, не уроните.

Подъемник послушно двинулся. Тело, словно устав от позы зависания, наконец выбралось из липкой пасти отстойника. Грязная вода злобно хлюпнула, как животное, которому отняли добычу. Капли посыпались на бетон. Один из патрульных резко отступил ещё дальше, бормоча что-то про то, что после смены он отмоется до кости.

Рэй не отступал.

Зуд в руках чуть усилился, когда тело приблизилось. Как если бы расстояние что-то значило. Он постарался не обращать внимания. Дышать ровно. Сосредоточиться на деталях. Детали – якоря. Детали – спасение.

Когда тело положили на переносные носилки и прикрыли влагостойкой плёнкой, спираль всё ещё едва светилась под слоями ткани – призрак узора под чужой кожей.

– Увезём в морг, – сказал техник, больше для порядка. – Документы оформим. Вам сообщат.

– Сообщите, – кивнул Рэй.

Он проводил взглядом, как носилки медленно перемещаются к машине. Дроны гудели, как насекомые вокруг раны. Квартал снова стал тихим. Только шипение труб и мягкое чавканье отстойника напоминали, что вот тут, пару минут назад, город держал в руках чужую жизнь.

Рэй опустил взгляд на свои перчатки. Под латексом всё ещё шевелилось. Не боль. Не дрожь. Просто ощущение, как будто там есть что-то ещё. Что-то, что внимательно смотрит на него изнутри.

– Дуро, – позвал патрульный. – Комиссар на связи. Хочет услышать ситуацию.

– Конечно, хочет, – устало сказал Рэй.

Он взял комм, повернулся спиной к отстойнику, как будто так легче будет говорить о том, что до конца не понял.

Он не знал ещё, что спиной стоять – уже поздно.

Комиссар Кессель говорил так, будто каждое слово ему приходилось проталкивать через зубы. Не от злости – от привычки. Он был человеком, выросшим не среди биореакторов и умной плоти, а среди бумаги, протоколов и телефонов с проводами. Мир вокруг давно перешёл на влажные поверхности, органические интерфейсы и системы, которые дышат, а Кессель так и остался внутри эпохи, где всё можно выключить кнопкой. И поэтому каждый раз, когда возникало что-то, похожее на аномалию, он звучал раздражённо, как человек, которому опять поменяли правила игры.

– Дуро. Говори быстро, – сказал голос в ухе. На фоне – гул станций, кто-то ругался, кто-то печатал. – Что у вас там за цирк?

Рэй посмотрел ещё раз на отстойник, где поверхность уже почти успокоилась, как если бы ничего и не было. Только запах остался. Запах никогда не уходит сразу.

– Мужчина, биоинженер, вероятно – Эрих Вольф. Тело без явных признаков насильственной смерти, но в химически агрессивной среде, – сухо начал Рэй. – На коже – нестандартный узор. Спиральная структура. Активируется под УФ. Состоит из микро-сегментов, похожих на биокод. Пока не могу сказать больше. Нужна лаборатория.

– Тату?

– Нет.

Пауза. Спокойная, тяжёлая.

– Инфекционно?

– Не знаю. Мы работаем осторожно. Персонал в защите. Контакт голыми руками не был допущен.

– Хорошо. Что-нибудь ещё?

Рэй посмотрел на пластиковый пакет в кармане, где лежал носитель.

– У него был личный накопитель. Без маркировок. Я забираю его в отдел.

– Конечно, забираешь, – устало сказал Кессель. – Только не сейчас. Сначала оформляешь. Сначала бумага, потом геройство. Ты меня понимаешь?

– Понимаю.

– И ещё. Это – квартал биореакторов. Там всё – потенциальный скандал. Пресса любит такие вещи: “мертвый учёный в токсичном бассейне”, “генетические знаки на коже”. Понимаешь, да?

– Понимаю.

– Значит так. Официальная версия пока: несчастный случай на фоне нарушения техники безопасности. Ты слышал? Несчастный случай. Всё, что выбивается из этой формулировки – лично мне на стол, а не журналистам. Никаких “аномалий”, никаких “биосетей”, никаких “светящихся спиралей”. По крайней мере, пока мы не найдём человека, который это нам продаст за реальный результат.

Рэй кивнул, хотя комиссар его, естественно, не видел.

– Принято.

– И, Дуро… – голос Кесселя стал чуть мягче, хотя мягкость у него была как у наждачной бумаги, – не надо в этом тонуть. Это просто тело. Ты же знаешь, да?

– Знаю, – сказал Рэй.

Комм щёлкнул, связь оборвалась. Рэй остался на площадке, среди мокрого бетона и запаха промышленной гнили, и подумал, что слово “просто” в этом городе вообще ничего не значит.

Техники уже заканчивали. Лента была заново натянута, контейнеры запечатаны, дроны со своими холодными насекомьими “лицами” медленно поднимались выше, фиксируя последние общие планы. Патрульные облегчённо суетились, потому что самое неприятное – момент, когда тело ещё здесь, но уже как будто не человек – закончилось. Теперь всё можно было упаковать в протоколы и отвезти на склад смерти, где люди в белых костюмах превратят ужас в отчёт.

Рэй прошёлся вдоль периметра, не столько потому, что ожидал найти что-то ещё, сколько потому, что иначе зуд в руках обретал слишком много внимания. Он шёл медленно, глядя под ноги, на трещины бетона, на копошащиеся в лужах насекомые, на чёрные, как ожоги, разводы на стенах резервуаров. Прожекторы выхватывали отдельные куски пространства, всё остальное растворялось в ночи, как будто город экономил свет на страхе.

Он остановился у одной из бетонных колонн. На ней – старый, почти полностью смытый логотип одной из корпораций, которая когда-то владела этим кварталом. Три буквы, острые углы, обещание будущего. Будущее случилось. Просто не так, как они рассчитывали.

– Ну как? – осторожно спросил патрульный, который был постарше. Тот самый, который курил под навесом. Он затушил сигарету, когда Рэй подошёл, но запах табака всё равно пробивался. – Видел всякое, но это… чёрт его знает.

– Это город, – сказал Рэй. – Он иногда пишет по коже.

– Красиво написал, – патрульный поёжился. – Если честно, мне такие штуки снятся потом.

Рэй ничего не ответил. Он не любил, когда люди делятся снами. Сны – слишком интимная территория.

Он вернулся к машине. Дверца щёлкнула, пустив внутрь запах салона – сдержанно-чистый, с примесью пластика и мятной химии, которая была где-то везде вокруг Рэя в его жизни: в перчатках, в лабораториях, даже в воздухе, где на уровне микрочастиц висели фильтры и корректоры. Он сел за руль, но не включил двигатель. Просто сидел, держа руки на коленях, чувствуя, как через два слоя – кожа и латекс – прокатываются тихие, почти ласковые волны зуда.

Иногда он мог просто не обращать внимания. Иногда – не мог.

Он снял перчатку с правой руки. Осторожно, виртуозно, как хирург. Кожа отозвалась прохладой. Он посмотрел на ладонь – обычная ладонь. Тонкие морщинки, мелкие шрамы, следы старых порезов. Ничего необычного. Но ощущение не исчезло. Оно просто стало ближе, честнее. Как звук, который был заглушён, а теперь убрали ткань с динамика.

Он провёл пальцами по собственной коже – привычное, проверочное движение. Рука – своя. Никаких меток, никаких светящихся линий, никаких чужих знаков. Он мысленно усмехнулся. Если бы у него появилась на коже спираль, он бы первым сдал себя же в отдел.

И всё же.

Зуд словно жил там, чуть глубже эпидермиса. Как если бы в пальцах шевелились крошечные механизмы. Или… нет. Не механизмы. Что-то более… живое.

– Вот и отлично, – сказал он тихо самому себе. – Началось.

Он натянул перчатку обратно. Если уж сойти с ума, то хотя бы стерильно.

В бардачке лежала компактная диагностическая капсула – стандартная вещь для следователей техно-аномалий. Маленькое устройство, куда можно было засунуть палец, и оно за минуту выдавало базовую картину: токсины, инфекции, нейроактивные агенты, всё то, что город мог запустить в тебя, пока ты просто смотришь на его грязь. Рэй открыл капсулу, на мгновение замер – глупо, будто собирался прыгнуть в холодную воду – и всё же вставил туда палец.