Рэймонд Стоун – Закон Каина (страница 4)

– Капитан… Мрачные Врата пали. Три дня назад.

Воздух в комнате застыл. Элиас не двинулся, только пальцы его правой руки легонько сжали край стола.

– Подробности.

И юноша выложил их. Словно выплеснул ведро ледяной воды. Ночной штурм. Измена ворот. Резня в южном крыле. Пленные, сброшенные на копья… И казнь. Кастеляна Оррика. Молот. Холодный, безэмоциональный приказ нового хозяина форта – какого-то лорда Каина. Знамя со сломанной цепью.

Элиас слушал, не перебивая. Его лицо оставалось спокойным, но Гаррет, знавший его двадцать лет, видел, как темнели его глаза – от привычного цвета морской волны до оттенка грозового неба. Как мелкие мышцы у виска начали слегка пульсировать.

Когда гонец замолчал, в кабинете повисла тишина, которую резал лишь отдаленный лязг оружия с плаца – утренняя тренировка.

– Оррик… – тихо произнес Элиас. – Он служил с моим отцом. Честный солдат. Чести больше, чем ума. – Он поднял взгляд на гонца. – А мирные? Посад?

– Бегут, капитан. Кто куда. В Узкой Переправе уже полтысячи беженцев. Говорят, у нового… у Каина… нет пощады никому. Он называет это «очищением».

Слово «очищение» прозвучало в устах юноши как богохульство. Элиас медленно поднялся и подошел к окну. Он смотрел на свой гарнизон – на выстроившихся в шеренги солдат, на женщин, несущих на рынок корзины, на детей, гоняющих по краю плаца деревянную обруч. На мир, который он поклялся защитить.

– Чудовище, – беззвучно прошептал Гаррет из своего угла. В его голосе кипела ярость. – Просто чудовище.

Элиас обернулся. На его лице не было ни ярости, ни ужаса. Была абсолютная, кристальная ясность. Такая же, как в день, когда он в семнадцать лет дал свою первую клятву.

– Нет, Гаррет. Не чудовище. Чудовищами пугают детей. Это – человек. Злой, расчетливый, могущественный человек. И он посмел поднять руку на закон, на порядок, на сам смысл того, что значит быть цивилизованным. Он думает, что сила дает право на жестокость. Он глубоко заблуждается.

Его голос звучал не громко, но с такой несущей силой, что даже уставший гонец выпрямил спину.

– Что прикажете, капитан? – спросил Гаррет, уже чувствуя знакомый холодок решимости в груди.

– Собрать Совет офицеров. Через час. И… – Элиас на мгновение задумался, его взгляд упал на старый, потертый штандарт в углу – личный штандарт его отца, серебряный сокол на синем поле. – И вели вынести на плац Большое Знамя. И мой щит.

Гаррет резко кивнул и вышел, на ходу отдавая приказы дежурному. Гонец, получив кивок Элиаса, поспешно ретировался.

Через час плац перед Белой Башней представлял собой идеальный прямоугольник выстроившегося войска. Пехота в синих плащах, лучники, немногочисленная конница – все, кто мог держать оружие. В полной тишине. Перед строем, на невысоком деревянном помосте, стоял Элиас. Рядом с ним на древке трепетало на утреннем ветру Большое Знамя гарнизона – тот же серебряный сокол. У ног капитана лежал его круглый щит, начищенный до зеркального блеска, с тем же гербом.

Элиас не кричал. Он говорил. И его голос, поставленный и чистый, достигал самого края плаца.

– Солдаты Белой Башни! К вам пришла весть, от которой стынет кровь. На западе, в Мрачных Вратах, воцарилось не варварство. Варварство можно понять. Там воцарилось сознательное, расчетливое зло под знаменем сломанной цепи!

Он сделал паузу, его взгляд скользил по знакомым лицам – молодым и старым, полным гнева и недоумения.

– Они убили не только солдат. Они убили саму идею пощады. Они растоптали закон войны и мира. Они думают, что, сеяв ужас, они сеют силу. – Элиас поднял руку, указывая на свое знамя. – Но сила не в страхе! Сила – в справедливости! Честь – в милосердии к побежденному! Долг – в защите слабого от произвола сильного! Вот на чем стоит наш мир! Вот что мы обязаны защитить!

Он наклонился и поднял щит. Солнце ударило в полированную сталь, ослепительной вспышкой промелькнув по строю.

– Этот щит мой отец нес в битве при Речной Заводи. Он защищал им женщин и детей, когда рухнули стены. Он не сломался. Не сломилась и его вера. И моя – тоже. – Элиас повернул щит к солдатам. – Я клянусь перед вами и перед лицом павших, таких как честный Оррик: я найду этого лорда Каина. Я остановлю его. Я покажу ему и всем, кто забыл, что есть в этом мире сила, которую не сломить жестокостью. Силу правого дела. И если для этого мне придется отдать жизнь, я отдам ее без сожаления. Ибо есть вещи дороже жизни. Честь. Долг. Справедливость.

Он не требовал клятвы взамен. Он ее уже получил. В замершей тишине плаца стояла такая напряженная, звенящая преданность, что ее почти можно было потрогать. Затем старый сержант в первом ряду, без команды, ударил себя кулаком в латунную кирасу. Раз. Второй. К нему присоединился другой, третий. Через мгновение весь плац гремел мерным, яростным стуком – древней солдатской клятвой молчания. Это был звук грозы, рождающейся в ясном небе.

Элиас стоял, вобрав в себя этот гул, этот гнев и эту веру. В его глазах горел чистый, незамутненный огонь. Он видел перед собой путь – прямой, как клинок. Путь героя, идущего на зло. Ни тени сомнения. Ни грамма страха. Только долг и ясная, как этот горный воздух, правда.

Он не знал, что где-то в пяти лигах к востоку от Мрачных Врат женщина с пепельными глазами в это самое время стирала с раны солдата пепел того самого форта, уже не веря ни в чистоту знамен, ни в простоту путей. Он не мог этого знать.

Для капитана Элиаса Валтана мир в тот миг все еще делился на черное и белое. И он был абсолютно уверен, на какой стороне стоит.

ГЛАВА 3.1: КОЛОДЕЦ

Десять лет назад его звали Кей. Он командовал не армией, а отрядом. Сорок наёмников, выживших там, где сломались регулярные части лорда Верника. Их называли «Щенками» за молодость и «Серыми» – за цвет выцветших плащей. Каин помнил запах того лагеря: дёготь, кислое пиво и страх, который пахнет, как мокрый пепел.

Контракт был простым. Крепостца на переправе. Удержать трое суток до подхода главных сил Верника. За это – тройной оклад и право на трофеи.

Штурм занял меньше часа. Крепостца была дырявой, гарнизон – пьяным и деморализованным. «Серые» вломились через пролом в южной стене, зачистили двор, подняли знамя Верника над зубчатым парапетом. Потери – двое раненных. Кей отдал приказ сбросить трупы защитников в колодец посреди двора. Не из жестокости. Из гигиены. Разлагающиеся тела на солнце – источник заразы. В колодце они никому не мешают. Тактика.

На вторые сутки пришло известие от разведдозора. Не регулярные силы противника, а орда. Сброд из дезертиров, голодных крестьян и мелких баронов, объединившихся под одним знаменем. Более трёхсот человек. Они окружили крепостцу плотным кольцом, перекрыв все пути.

Первый штурм «Серые» отбили. Без паники, методично, как учил их Кей. Потери – семь человек. Но проблема была не в людях. Проблема была в воде.

Колодец во дворе был единственным источником. Глубокий, с каменной кладкой. Трупы на дне уже начинали разлагаться. Вода стала мутной, с маслянистой плёнкой и сладковатым запахом гнили. Пить её было противно. Но жажда сильнее брезгливости.

К вечеру второго дня в живых осталось двадцать три человека. У семи началась лихорадка – возможно, от воды, возможно, от ран. В цистернах с дождевой водой оставалось на пару глотков на брата.

Именно тогда прибыл гонец от Верника. Мальчишка лет шестнадцати, с простреленным животом, сумевший просочиться сквозь кольцо осады. Он вручил Кею кожаную трубку и умер, не проронив ни слова.

В трубке был один пергамент. Ни печати, ни подписи. Три слова, выведенные острым, скупым почерком:

«Держать. Ценой всего.»

Кей вышел на стену. Его люди смотрели на него снизу. Они не просили о чуде. Они ждали решения. Как механики ждут указаний от инженера, когда машина даёт сбой.

Решение пришло не как озарение. Оно пришло как расчёт.

Двадцать три человека. Восемь уже с лихорадкой. Запасы воды отравлены. Моральный дух держится на честном слове и тройном окладе. Честное слово ничего не стоит, а оклад не получит мёртвый. Они не продержатся до заката. Они сломаются. Сломленные солдаты либо откроют ворота, либо бросятся в бессмысленную вылазку. И контракт будет провален.

Кей спустился во двор. Подозвал Грома и Молота – братьев-близнецов, тупых, как булыжники, и преданных, как сторожевые псы.

– Среди нас предатель, – сказал он ровным голосом, без эмоций. – Он отравил колодец. Связался с осаждающими. Его нужно вычислить. И казнить. Публично.

Братья переглянулись. В их глазах не было ни ужаса, ни возмущения. Был вопрос.

– Кто, капитан?

Кей медленно обвёл взглядом двор. Его взгляд скользнул по лицам, остановился на самом молодом. Парнишка по кличке Бычок. Сирота, подобранный у дороги два года назад. Верный до глупости. Недалёкий. Идеальный кандидат.

– Он, – сказал Кей, кивнув в сторону Бычка.

Гром и Молот даже не поморщились. Они были инструментами. Инструменты не обсуждают приказ. Они схватили Бычка, который не сопротивлялся, лишь смотрел на Каина широко раскрытыми, непонимающими глазами.

Кей поднялся на ящик из-под провианта.

– Внимание! – его голос, хриплый от недосыпа, резал тишину. – Вода отравлена. Нас пытаются сломить изнутри. Предатель найден. Правосудие свершится здесь и сейчас.

Он не смотрел на Бычка. Он смотрел на своих солдат. На их усталые, озлобленные лица. Им нужна была не правда. Им нужна была причина. Причина их жажды. Причина их страха. Причина, которую можно ненавидеть, которую можно уничтожить.