Рейчел Йодер – Ночная сучка (страница 26)

Ну а ты над чем работаешь? спросили они у нее, и она замялась, захихикала, покраснела, уставилась в стену, думая, рассказать ли о дикости материнства, о стремлении современной матери к насилию, о преобразующей силе гнева. Подруги с прищуром посмотрели на нее, склонив головы.

Я сейчас нахожусь на этапе разработки концепции, сказала Ночная Сучка, – но я думаю, что в конечном итоге это будет спектакль.

Ого, сказала работающая мать, а видеооператор добавила: твои работы всегда были полны такого драматизма! И хотя Ночная Сучка хотела сказать: «Что за дичь ты несешь?» или: «По крайней мере, я не занимаюсь каким-то дерьмовым проектом, шарясь по соцсетям и позоря искусство», или: «Если от искусства должно клонить в сон, то ты на правильном пути», – но она лишь кивнула и ничего не сказала.

Этот обед задумывался как приятная встреча бывших сокурсниц, одну из которых она не видела сколько? Восемь лет? И все было довольно мило: вопросы «как дела», и рассказы о семье, болтовня то об одной, то о другой старой подруге. Но довольно скоро Ночная Сучка все поняла, поняла, что именно происходит.

Дело в том, что старые подруги, работавшие больше, чем она, были те еще сволочи. Да, они были коллегами и немного конкурентками, шли нос к носу, когда вместе учились, даже когда только родился ее сын, но с тех пор эти подруги явно продвинулись вперед, нашли свою нишу в современной и, как могло кому-то показаться, экстраординарной творческой среде, а она выбросила свою корочку художника и навсегда поселилась в стране домохозяек. Она не хотела, чтобы ее ребенка окружали ужасные женщины с резиновыми пустышками. Она хотела держать его на руках, целовать его щеки, вдыхать запах его шеи. Она не хотела плакать, когда кормила его грудью, и когда малыш засыпал, и когда она смешила его и читала ему его любимые книжки, – не хотела плакать оттого, что он провел целый день с этими ужасными женщинами и целый день не спал – не мог спать. И она просто не могла продолжать работу в галерее и заботиться о ребенке, потому что муж на всю неделю уезжал из дома. Она не могла, и она выбрала ребенка – ребенка, ребенка, очарование которого было сказочным и пьянящим, – и оставила все остальное. И вот теперь. Теперь.

У этих других женщин – они были ее подругами! – тоже были дети, но одна продала произведение искусства за полмиллиона долларов и могла позволить себе круглосуточную няню, а другая совсем не переживала об ужасных женщинах, яслях и детских садах или, во всяком случае, не показывала этого. Так что ее ребенок проводил целые дни в чудесном детском саду с дошкольной и даже начальной школьной программой. Ночная Сучка знала это, потому что видеооператор сама ей рассказала, смеясь. Смеясь! Видеооператор ни о чем не жалела, об этом она заявила за третьим бокалом вина – я ни о чем не жалею! – смеясь и чокаясь бокалом с Ночной Сучкой. Она не испытывала никаких противоречивых чувств и ясно видела, что ее место в студии, а ребенка – в детском саду. И эти женщины, эти успешные женщины, они, конечно же, обсуждали свои многочисленные успехи, обменивались именами кураторов галерей и деятелей мира искусства, визжали от радости, когда одна объявляла о новой выставке, другая – о новой награде, сравнивали свои графики выставок и лекций на будущий год.

Мне просто предлагают так много возможностей, призналась работающая мать. Придется отказаться от самых скучных. В сутках не хватает часов.

Ночная Сучка кивнула, надеясь, что демонстрирует полное понимание. Нет времени, чтобы воплотить все эти творческие проекты. Вообще. Совершенно.

Ночная Сучка заказала капустный салат с кусочками лосося, и чем больше она ела, тем больше капусты, кажется, появлялось у нее в тарелке. Она усердно пихала капусту в сведенный улыбкой рот, жевала, и жевала, и жевала. Женщины повернули стулья друг к другу и говорили, говорили, говорили, а Ночная Сучка жевала.

Я корова, думала она, медитируя. Я спокойная корова посреди зеленого поля.

Медитация должна была унять чувство, которое поднималось у нее из живота, и вместе с подступающей тошнотой она чувствовала, как ее захлестывают злость и тоска, разочарование оттого, что жизнь потеряна. Вот когда она похоронила талантливую и смелую женщину, полную идей и необычных точек зрения. Эта женщина сидела у нее в кишках, ожидая своего часа, а возможно, уже погибла, задохнувшись в дерьме. А там, где еще жила Ночная Сучка, сидевшая за столиком в освещенном лампами ресторане, расположенном в очаровательном кирпичном здании среди других похожих зданий причудливого маленького университетского городка, сидела мать средних лет, оставившая мир искусства. Хотя нет, даже не представленная миру искусства, за исключением некоторых очень незначительных местных выставок и нескольких статей, и не было никакой надежды, что это изменится. И Ночная Сучка впервые увидела ситуацию иначе – раньше ей казалось, что у нее в запасе бесконечное время, потенциал и возможности, что она не такая уж и старая, что ее жизнь не кончена. Но, сидя за этим столом, она совершенно ясно увидела через два бокала белого вина и целую гору капусты, что нет ни времени, ни потенциала. Она увидела себя такой, какой ее видели теперь другие: молчаливой обрюзгшей теткой, потягивающей вино, не умеющей поддержать разговор ни одним ценным комментарием, ни одним необычным мнением. Она была настолько неинтересной, что им целых полчаса не требовалось вовлекать ее в разговор. Это не было подлостью с их стороны. Просто она не могла участвовать в разговоре. (Конечно, это не было подлостью. Она была талантлива. И она стала бы такой же успешной, как и они, если бы продолжала работать. Наверное, они это понимали, иначе вообще не пригласили бы ее в свою компанию. Честно говоря, она даже не рассматривала всерьез эту точку зрения сознательно до того самого момента, когда была вынуждена увидеть себя в таком жалком контексте, в таком жалком свете.)

Сначала ей показалось, что она сейчас разрыдается, но то, что произошло, было еще хуже.

Вся ярость и безысходность тех долгих месяцев до того, как появилась Ночная Сучка, разом нахлынули на нее. Конечно, ее подруги не имели в виду ничего плохого, не хотели ее оскорбить, даже вообще о ней не думали, но, если честно, именно это отсутствие внимания ранило ее больше всего. Впрочем, как и то, что она больше не могла быть даже частью их разговора; не то чтобы она хотела участвовать в их самовлюбленном подшучивании друг над другом, но ей бы хотелось, чтобы ее пригласили влиться в их разговор, а она бы не стала – по крайней мере, она этого заслуживала. Она вернулась к ужасным мыслям о том, как ее муж потягивает кофе в тихом кафе и неторопливо просматривает периодические издания. Думала о своих долгих днях, полных игр с паровозами, попыток уложить ребенка и приучить его к горшку, прогулок к железной дороге.

Ее охватил гнев, противиться которому она была уже не в состоянии, потому что была на грани истерики, такой же истерики, какие закатывал ее сын, бросаясь на пол гостиной, брыкаясь и царапая себя, рыдая все сильнее, – и она не могла, она больше уже не могла остановить это. Гнев можно было или выплеснуть, или подавить, а она не могла подавлять. Не могла терпеть то, как он терзал ее изнутри, прожигал кишечник кислотой, не могла скрипеть зубами и вытягивать шею, не могла казаться вежливой, зрелой, понимающей и уравновешенной.

И когда видеооператор отпустила очередную шуточку, заявив: слушайте, я понимаю, что шучу о том, как я нарциссична, но мне кажется, я в самом деле нарциссична, – Ночная Сучка резко встала со стула, опрокинув стол – серебряные приборы с грохотом полетели на пол, вода из стакана выплеснулась на колени работавшей матери, глаза которой расширились, а рот превратился в букву «О», – и заревела так, что ресторан умолк и погрузился в жуткую, ошеломленную тишину. Ночная Сучка стояла, тяжело дыша, задыхаясь от гнева.

Она рычала на женщин, лаяла, и лаяла, и лаяла, закрыв глаза, и мускулы ее живота сокращались и сокращались, а его низ болел от многолетних усердных упражнений Кегеля.

Я могу колоть орехи вагиной! кричала она, ни к кому не обращаясь, и люди стали поворачиваться к ней. Ее подруги застыли напротив, и одна заслоняла рукой глаза, будто смотрела на солнце, а другая испуганно улыбалась. Старик позади них замер, раскрыв рот. Маленькая девочка за соседним столиком прижалась к матери, а та гладила ее волосы и шептала что-то успокаивающее, не сводя ошарашенного взгляда с Ночной Сучки.

Она взмокла от стыда. Потела, тяжело дышала, распахнув рот, и в голове пронеслась мысль, что ее, возможно, мучает агония ранней менопаузы. И, несмотря на все попытки сдержаться, она разразилась горячими злыми слезами, схватила сумку и пальто.

Работающая мать хотела сказать что-то тихое, успокаивающее, но Ночная Сучка ее остановила.

Не надо, велела она и вылетела из ресторана, двигаясь скорее как торнадо, а не как человек. Она рвалась к двери и разрушала все на своем пути: срывала со столов салфетки, опрокидывала чашки, спотыкалась и фыркала. Ей нужно было выйти отсюда до того, как начнется превращение, но она не могла устоять перед запахом красного мяса после того как целую вечность жевала капусту.