Рейчел Кейн – Мёртвое озеро (страница 46)

Однако даже с этими следами на лице она красива, очень красива, и у меня перехватывает дыхание от неожиданной боли. Я принимаюсь деловито размешивать сахар в кофе, чтобы не выдать своих эмоций; даже не знаю, почему ощущаю их. Они заполняют меня, словно невероятно сильная теплая волна, и мне хочется уничтожить весь мир, если этот мир снова попытается повредить ей.

– Подвинься, – говорит Ланни, и я отодвигаюсь с ее пути, когда она тянется за чашкой, стоящей на полке. Проверяет ее – это уже рефлекс, усвоенный с тех пор, когда ей было двенадцать лет и она обнаружила таракана в чашке; тогда мы жили в очередном съемном доме. Потом наливает себе кофе. Она пьет его без сливок и сахара – не потому, что ей так нравится, а потому, что, с ее точки зрения, так правильно.

– Итак, мы всё еще живы.

– Пока живы, – соглашаюсь я.

– Ты проверяла «Сайко патрол»?

Мне страшно делать это, но она права. Это следующий этап.

– Через некоторое время проверю.

Ланни горько усмехается.

– Полагаю, в школу мне идти не следует.

Одета она совсем не для школы. И к тому же совершенно права.

– Никакой школы. Может быть, пора перевести вас на надомное обучение.

– О да, круто. Мы никогда больше не уедем из этого дома. Федералы засекут любое обращение в транспортную компанию еще до того, как мы начнем паковать вещички.

Ланни в дурном настроении и явно нарывается на ссору, и я поднимаю брови.

– Пожалуйста, не нужно, – говорю я ей, и она мрачно смотрит на меня. – Мне понадобится твоя помощь.

Дочь закатывает глаза, не переставая сердито взирать на меня, и я подозреваю, что такой хитрый трюк может по-настоящему освоить только девушка-подросток.

– Давай угадаю. Ты хочешь, чтобы я присмотрела за Коннором. Так сказать, побыла его верным стражем. Может быть, выдашь тогда мне значок и… – Она неопределенно, но многозначительно машет рукой в сторону моей подплечной кобуры.

– Нет, – отвечаю я. – Я хочу, чтобы ты пошла со мной и помогла мне разобрать электронную почту. Возьми свой ноутбук. Я покажу тебе, как это делается. А когда закончим с этим, поговорим о следующем этапе.

Ланни мгновенно теряет дар речи, и это нечто новое для нее, потом отставляет чашку, сглатывает и произносит:

– Самое время.

– Да, – соглашаюсь я. – Самое время. Но поверь мне, я хотела бы оградить вас от этого на веки вечные.

Это тяжелая утренняя работа: медленно приучить Ланни к тому уровню мерзости, с которым ей предстоит столкнуться, и показать ей, как сортировать и разбирать по категориям эти гнусные письма. Я заранее отбираю то, что пересылаю ей: никакого порно с изнасилованием или отфотошопленных снимков с нашими лицами у жертв убийства. Я не могу делать это с ней. Быть может, она увидит это достаточно скоро, но то, что я не могу предотвратить это, не значит, что я намерена этому потакать.

В это утро на нас обрушивается цунами ненависти, и даже вдвоем нам требуется очень много времени, чтобы продраться сквозь него и отослать жалобы в различные агентства по борьбе с злоупотреблениями в Сети. Большинство сообщений – достаточно обычные угрозы убить нас всех. Одно из таких писем в итоге заставляет Ланни прервать работу и отъехать на кресло от стола, на котором стоит ее ноутбук. Руки она держит на весу, словно касалась протухшей мертвечины. Безмолвно смотрит на меня, и я вижу, как внутри у нее что-то сгорает. Маленький кусочек надежды. Маленький кусочек веры в то, что мир все-таки может быть добр даже к таким, как мы.

– Это просто слова, – говорю я ей. – Слова людишек, которые храбры только тогда, когда сидят за клавиатурой и строчат что-то в Интернет. Но я понимаю твои чувства.

– Это ужасно, – говорит Ланни голосом скорее маленькой испуганной девочки, чем взрослой девушки, которой она пытается быть. – Насколько же эти люди злые!

– Да, – соглашаюсь я и кладу руку ей на плечо. – Им все равно, будет кому-то больно от их слов или нет, прочтет кто-то их письма или нет. Они пишут их только для того, чтобы написать. Естественно, что от такого ты чувствуешь страх и отвращение. Я все время это чувствую.

– Но?.. – Моя дочь знает, что есть какое-то «но».

– Но у тебя есть кое-какая власть, – отвечаю я ей. – Ты в любой момент можешь выключить компьютер и уйти прочь. Они – просто пиксели на экране. Подонки, которые могут быть на другом конце мира или на другом конце страны, а если даже и нет, вероятность того, что они не сделают ничего, кроме написания гадостей в Интернете, астрономически велика. Понимаешь?

Похоже, это слегка успокаивает ее.

– Понимаю. А… если они опровергнут эту вероятность?

– Вот поэтому у вас есть я, а у меня есть это. – Касаюсь подплечной кобуры. – Я не люблю оружие. Я не вояка. Я хотела бы, чтобы раздобыть пистолеты было намного труднее и я могла бы полагаться на шокер и бейсбольную биту. Но мы живем не в том мире, о котором я мечтаю. Поэтому, если ты хочешь начать учиться стрелять, мы это сделаем. А если не хочешь – тоже хорошо. Поверь мне, я предпочла бы, чтобы ты этого не делала, потому что у вооруженного человека всегда намного больше шансов получить пулю. Я делаю это как для того, чтобы отвлечь огонь от вас, так и для того, чтобы стрелять в ответ. Это ты тоже понимаешь?

Ланни понимает, я это вижу. Впервые она осознаёт, что оружие, которое я ношу, в такой же степени представляет собой опасность, в какой и защиту. Хорошо. Это самый трудный урок для того, кто усвоил, что оружие – это ответ… что оно ответ на один-единственный простой и незамысловатый вопрос: как убить кого-нибудь.

Я не хочу, чтобы ей пришлось это сделать. И точно так же не хочу, чтобы это пришлось сделать мне.

Снова подключаю ее ноутбук к домашней сети, и мы обе молча работаем, когда в дверях, зевая, возникает Коннор. Он все еще одет только в пижамные штаны, на плече у него чернеет огромный синяк от ремня безопасности, но в остальном парень, похоже, в полном порядке. Он моргает, глядя на нас, и пытается пригладить волосы пальцами. Затем укоризненно заявляет:

– Вы обе уже не спите, а почему тогда завтрака еще нет?

– Заткнись, – отвечает Ланни, но это всего лишь рефлекс. – Тоже мне, маленький мальчик… Научись делать блинчики, это не ядерная физика.

Коннор снова зевает и горестно смотрит на меня.

– Ма-ам…

Я вижу, что он хочет, чтобы сегодня с ним обращались как с маленьким ребенком: баловали, успокаивали, позволили почувствовать себя в безопасности… в отличие от Ланни, которая настроена встречать неприятности лицом к лицу. И то и другое нормально. Коннор младше, он делает свой выбор, а Ланни – свой.

Я решаю отдохнуть от непрерывного разъедающего потока ненависти и иду делать блинчики из готовой смеси, добавляя в нее свежий пекан, который мне все равно нужно как-то использовать. Мы уже приступаем к тому, что можно назвать невероятно нормальным завтраком, когда раздается решительный стук в нашу обезображенную входную дверь.

Я поднимаюсь. Ланни уже отложила вилку и наполовину привстала со стула, но я жестом велю ей сесть. Коннор прекращает жевать и смотрит на меня. Мой мозг лихорадочно перебирает варианты. Сегодня к обычному набору рисков добавилось еще неопределенное множество. Это может быть почтальон. Это может быть тип с дробовиком, готовый выстрелить мне в лицо, едва увидев меня. Это может быть кто-то, оставивший на моем крыльце зверски замученное животное. Но, не посмотрев, узнать это нельзя никак. Я беру свой планшет и пытаюсь загрузить изображение с камеры, но вижу, что он не включается. Аккумулятор сел. Чертовы технологии…

– Всё в порядке, – говорю я детям, хотя никоим образом не могу это знать. Подхожу к двери, осторожно смотрю в глазок и вижу, что на крыльце стоит молодая усталая афроамериканка. Она выглядит знакомой, но я в течение нескольких секунд не могу вспомнить, откуда могу ее знать, потому что в прошлый раз видела ее мимолетно и тогда она была одета в полицейскую форму.

Это напарница Грэма по прошлому вечеру, которая разбиралась с пьяными, пока тот разговаривал с нами.

Я отключаю сигнализацию и открываю дверь. Женщина на миг замирает, взгляд ее прикован к моей подплечной кобуре.

– Да? – спрашиваю я, не приглашая ее войти и не прогоняя прочь. Ее темно-карие глаза встречаются с моими, и она осторожно демонстрирует мне, что в руках у нее ничего нет.

– Моя фамилия Клермонт.

– Офицер Клермонт. Я помню, вчера вечером вы приезжали.

– Да, – подтверждает она. – Мой отец живет по другую сторону озера. Он сказал, что встречал вас и вашу дочь, когда вы были на пробежке.

Да, тот старик, Иезекил Клермонт. Изи. Я медлю, потом протягиваю руку, и офицер пожимает ее – твердо, коротко, по-деловому. Она одета неофициально, но вместе с короткой стрижкой это придает ей некий элегантный стиль. Ногти у нее аккуратно подпилены для придания им идеальной формы. От офицера Нортонского полицейского управления трудно ожидать подобного.

– Можно войти? – спрашивает Клермонт. – Я хочу вам помочь.

Вот так сразу? Она продолжает спокойно смотреть на меня, и в том, как она это сказала, чувствуется тихая сила.

Но вместо этого я выхожу на крыльцо и закрываю за собой дверь.

– Извините, – говорю, – но я вас не знаю. Я даже не знаю вашего имени.

Если она и застигнута врасплох моей холодностью и неприветливостью, то никак не показывает это. Только слегка прищуривается на секунду, а потом представляется: