Рейчел Кейн – Мёртвое озеро (страница 44)

Пока, во всяком случае.

Один из пьяниц отделяется и направляется в мою сторону, и я ничуть не удивляюсь, увидев, что этот тот тип из тира, Карл Геттс. Тот, кто оскорблял Хави. Он что-то кричит мне, но я на самом деле не слушаю. Просто пытаюсь высмотреть, есть ли у него пистолет. Если есть, то дело дрянь: он не только может убить меня с того места, где сейчас стоит, но и станет утверждать, будто сделал это из самозащиты, когда я пыталась напасть на него с монтировкой. Я знаю нортонцев достаточно хорошо, чтобы предположить, как это будет. Они не станут думать и пяти минут, прежде чем оправдать этого ублюдка, пусть даже мои дети дадут показания. «Я боялся за свою жизнь», – скажет он. Стандартная защита трусливых убийц. Проблема в том, что это также защита людей, у которых есть все основания бояться за свою жизнь. Как я.

Я чувствую облегчение: пистолета у него нет, по крайней мере, я его не вижу, а он не из тех, кто стал бы прятать «огнестрел». Если б у него был «ствол», он уже размахивал бы им, и значит, монтировка в моих руках сойдет за настоящее оружие.

Он останавливается, и я осознаю́, что Коннор барабанит в окно «Джипа», пытаясь привлечь мое внимание. Рискую оглянуться. Лицо у него бледное, но решительное. Я слышу, как он кричит:

– Я вызвал копов, мама! Они уже едут!

«Я знаю, солнышко». Я вознаграждаю его улыбкой, настоящей улыбкой, потому что это, возможно, в послед ний раз.

Потом поворачиваюсь к пьянице, чей приятель тоже направляется к нам, и говорю:

– Валите отсюда на хрен.

Оба смеются. Второй тип немного выше и шире, чем Геттс, но он же и в большей степени пьян и, споткнувшись о первый же камень, цепляется за приятеля. «Кейстоунские копы» [19], однако смертельно опасные, потому что жестокие.

– Ты раздолбала нашу машину, – заявляет Геттс. – И ты заплатишь за это, сучка.

Дверца перевернутого пикапа с пассажирской стороны резко распахивается, словно люк танка, но, в отличие от танка – и это я могла бы заранее сказать пьяным идиотам, – дверцы машины не предназначены для того, чтобы откидываться назад и лежать ровно. При резком толчке она открывается, пружинит на петлях и со зловещей быстротой захлопывается обратно.

Пьянчуга, попытавшийся вылезти, кричит и отдергивает руки, которыми цепляется за края дверцы – как раз вовремя, иначе ему перебило бы пальцы. Это было бы забавно, если б я не была до полусмерти напугана и не находилась бы в ответе за двух невинных детей – в то время как эти подонки не могут отвечать даже сами за себя.

Когда двое, стоящие на ногах, решают броситься на меня, я направляю в их сторону фонарик и включаю режим вспышки одновременно с сиреной. Это словно кирпич в лицо: меняющиеся, неравномерные, невероятно яркие огни и раздирающий уши визг. Больно даже держать фонарик, а тому, на кого он направлен, приходится намного хуже.

Карл и его приятель шлепаются на задницы, разевая рты в неистовом крике, который я не слышу из-за сирены. Ощущаю яростный, невероятный прилив адреналина, который вызывает у меня желание забить их монтировкой, дабы быть абсолютно, стопроцентно уверенной, что эти подонки никогда больше не будут угрожать моим детям.

Но я не делаю этого. Я стою на тонкой, зыбкой грани того, чтобы это сделать, но меня останавливает мысль, что этим я докажу правоту Престера. Докажу, что я убийца. На моих руках будет кровь местных жителей. И точно так же, как здешние присяжные с готовностью оправдают того, кто пристрелит меня, то саму меня засадят в тюрьму, даже если я уколю кого-нибудь из этих типов иголкой. Это всё, что заставляет меня стоять на месте, сдерживая их при помощи вспышек и сирены, вместо того чтобы покончить с ними раз и навсегда.

Хотя огни фонаря ослепляют меня саму, я знаю, что полиция вот-вот будет здесь – потому что Коннор опускает ближайшее ко мне окно и хватает меня за руку, указывая на дорогу. Посмотрев в ту сторону, я вижу, что ниже по склону тормозит патрульная машина; маячок на ее крыше разрезает вечернюю темноту красно-синими проблесками. Две фигуры выбираются из нее и начинают подниматься к нам по холму; фонарики, подрагивающие в их руках, освещают ярко-зеленую траву и бледные, словно кость, булыжники.

Я выключаю шоковый режим своего фонаря и направляю яркий галогеновый луч на лица двух пьяниц, которые сейчас пытаются подняться на колени, яростно отплевываясь. Они все еще зажимают ладонями уши. Один из них склоняется и блюет на траву светлым пивом, но второй – Карл Геттс – неотрывно смотрит на меня. Я вижу в его взгляде ненависть. Не существует возможности договориться с ним разумно. И пока он здесь, я не могу чувствовать себя в безопасности.

– Полиция сейчас будет здесь, – говорю я ему. Он кидает взгляд в сторону патрульной машины, как будто не заметил ее раньше – и, вероятно, действительно не заметил, – и вспышка неприкрытой ярости на его лице заставляет меня крепче сжать монтировку. Он хочет избить меня. Может быть, убить. И, возможно, сорвать злость на моих детях.

– Ты – гребаная шлюха, – бросает Геттс. Я думаю о том, как славно хрустнули бы его зубы под монтировкой.

Он – всего лишь пять футов восемь дюймов вони и дерьмовой сущности, и я сомневаюсь, что если прикончить его, мир лишится чего-то важного. Но, я полагаю, даже у этого урода есть люди, которые его любят.

Такие люди есть даже у меня.

Офицер Грэм первым оказывается рядом со мной. Я рада видеть его: он выше и сильнее и при желании способен напугать кого угодно одним своим видом. Оценивает ситуацию, хмурится и спрашивает:

– Какого черта здесь творится?

В моих интересах первой изложить свой взгляд на происходящее, и я быстро сообщаю:

– Эти идиоты решили нанести мне недружественный визит. Они блокировали нас на подъездной дорожке. Кто-то – вероятно, они же – испохабили наш дом. Я пыталась уехать от них по бездорожью, но наткнулась на камень, который перебил мне ось. У меня не было выбора. Я пыталась не пустить их к моим детям.

– Лживая сучка…

Грэм, не сводя с меня взгляда, протягивает руку, заставляя пьяницу умолкнуть.

– Офицер Клермонт снимет ваши показания, – говорит он ему. – Кец?

Напарник – точнее, напарница Грэма – высока и стройна. Это молодая афроамериканка с коротко стриженными волосами и резкими движениями. Она отводит двух пьянчуг к разбитому пикапу и вызывает «Скорую помощь» и службу спасения, дабы те позаботились о троице в кабине и об их травмированном дружке, валяющемся на склоне. Они что-то кричат ей высокими, неразборчивыми голосами. Вряд ли ей нравится с ними об щаться.

– Значит, вы утверждаете, что все это произошло без каких бы то ни было провокаций? – уточняет Грэм.

Я поворачиваюсь, чтобы снова взглянуть на него, потом наклоняюсь к открытому окну и целую Коннора в лоб.

– Ланни? Ты в порядке, солнышко?

Она показывает мне поднятый большой палец и отклоняет голову назад, чтобы унять кровотечение из носа.

– Вы не против отложить монтировку? – сухим тоном спрашивает у меня Грэм, и я понимаю, что продолжаю крепко сжимать железку, как будто все еще противостою некой угрозе. Мой палец все еще лежит на кнопке шокового режима моего фонарика. Я отступаю от края этого невидимого обрыва и кладу монтировку и фонарик рядом с «Джипом», затем отхожу на пару шагов. – Ладно. Хорошее начало. Итак, вы сказали, что эти парни блокировали вам путь. Вы поссорились с ними?

– Я их даже не знаю, – отвечаю я чистую правду. – Но, полагаю, до них дошли слухи о моем бывшем муже. Думаю, вы уже в курсе.

Его лицо почти ничего не выражает, но я вижу, как что-то меняется в глубине его глаз, и он плотнее сжимает губы, потом сознательно расслабляет их.

– Насколько я понимаю, ваш муж обвинен в убийстве.

– Бывший муж.

– Угу. Серийный убийца, если я правильно понял.

– Вы же знаете, что правильно, – говорю я. – Слухи расходятся быстро. Полагаю, в таком маленьком городке особенно. Я попросила детектива Престера принять меры по защите моих детей…

– Мы уже ехали, чтобы заняться этим, – сообщает он. – Сегодня нас назначили дежурить у вашего дома.

– Полагаю, к тому времени краска уже высохнет.

– Краска?

– Можете полюбоваться, когда закончите с делами здесь. Не увидеть ее вы не сможете, – говорю я ему. Я невероятно измотана. Начинают ощущаться мелкие травмы, полученные во время аварии. Ноет левое плечо – вероятно, его передавило ремнем. Шею сводит, вокруг переносицы просыпается тупая боль. По крайней мере кровь из носа больше не идет, так что я, должно быть, ничего не сломала, и, когда я трогаю носовой хрящ, он не смещается под пальцами. «Со мной все хорошо, – думаю я. – Лучше, чем я заслуживаю». – Это всего лишь первый раунд. Вот почему я сказала, что нам нужна защита.

– Мисс Проктор, возможно, вам следует принять во внимание, что из шести человек, охотившихся на вас, по меньшей мере четверо получили различные ранения, – говорит Грэм без малейшей враждебности. – Думаю, победу в этом раунде мы можем засчитать вам, если вы ведете счет.

– Не веду, – отвечаю я, но это ложь. Я рада, что этот долбаный пикап лежит на боку, истекая радиаторной жидкостью на траву. Я рада, что четверо подонков будут залечивать раны – возможно, это даст им понять, что не следует больше соваться ко мне. Мне лишь жаль, что они покалечились не настолько сильно, чтобы это помешало им физически. – Вы меня не арестуете.