Рейчел Кейн – Мёртвое озеро (страница 31)

Мои ладони покрыты потом – одна сжимает трубку телефона, другая плотно прижата к конторке. Я с трудом могу различить его глаза, но мне надо видеть их, чтобы рассмотреть, что в них прячется.

– Я знаю, что ты не хотела причинить мне такую боль, Джина. В тебе нет жестокости и никогда не было.

Его голос. Боже. В точности как тот, что по-прежнему звучит в моей голове. Совершенно спокойный, рассудительный тон с ноткой сочувствия. Он специально оттачивал его, я в этом уверена. Прислушивался к тому, как он звучит. Подстраивал, чтобы найти верные интонации. Маскировка хищника. Я думаю о тех вечерах, когда мы сидели рядом, смотрели кино или разговаривали и его рука обнимала меня за плечи. О тех ночах, когда я лежала с ним в постели, свернувшись в его объятиях, и он что-нибудь говорил таким же успокаивающим тоном.

«Ах ты, долбаный лжец».

– Именно этого я и хотела, – отвечаю я. – Каждый синяк. Каждый порез. Вбей себе в голову, Мэл: на меня это больше не действует.

– Что не действует?

– Этот… фарс.

Он некоторое время молчит. Я могла бы почти поверить в то, что ранила его чувства, если б думала, что у него эти чувства есть. Но у него их нет, никаких чувств, которые я готова признать таковыми, и, если б я могла избить его душу так же, как его плоть, я не колебалась бы.

Когда он снова заговаривает, голос у него становится другим. То есть голос, я полагаю, тот же самый, но тон, тембр… совсем иные. Он сбросил маску, так же, как сбрасывает ее в каждом третьем из присланных им писем.

– Тебе не следовало сердить меня, Джина.

Мне ненавистно слышать свое прежнее имя из его уст. Мне ненавистно то, как он его произносит – почти мурлыча.

Я не отвечаю, поскольку знаю, что отсутствие ответа выводит его из себя. Просто смотрю на него, спокойно сидя на своем стуле, и Мэл неожиданно подается вперед. Охранник, стоящий по другую сторону перегородки, сосредотачивает на нем взгляд, пристальный, как луч лазера, его рука тянется к электрошокеру на поясе. Полагаю, охране не положено стрелять в заключенных на глазах у их родных.

Мэл, похоже, не видит охранника, стоящего у него за спиной, или же ему все равно. Он еще сильнее понижает голос:

– Знаешь, твои интернет-поклонники все еще ищут тебя. Жаль будет, если они тебя найдут. Я и представить не могу, что они сделают. А ты можешь?

Я молчу – и молчание напряженно гудит между нами, точно провод под током, – а потом медленно наклоняюсь вперед, так, что мое лицо оказывается в дюйме от плексигласа. В двух дюймах от его лица.

– При первом же намеке на то, что они в курсе, где я нахожусь, я тебя прикончу.

– Скажи мне, как ты собираешься сделать это, Джина. Потому что даже здесь у меня есть власть. У меня всегда была власть.

Я просто смотрю на него. Он держит трубку в правой руке, а левую прячет под столом, заслоняя ее своим телом от охранника, который остановился почти точно позади него. Теперь охранник смотрит на меня, а не на Мэла.

Вздрогнув, я понимаю, что Мэлвин мнет свой член. Он возбудился, думая о том, как мог бы обставить мое убийство. Я ощущаю тошноту – но не страх. Эту стадию я миновала. Я не вижу его глаз, но знаю, что из них смотрит монстр.

Я переполнена отвращением и яростью.

Я негромко говорю в трубку:

– Убери руку от своего хрена, Мэлвин. В следующий раз, когда ты меня разозлишь, останешься без него. Понятно?

Он совершенно бестревожно улыбается мне.

– Если я умру здесь, всё, что я знаю, попадет в Интернет. Я принял меры – точно так же, как и ты.

Я верю ему. Именно так Мэл и мог поступить – последний плевок из могилы. Ему все равно, что этим он уничтожит своих детей – теперь все равно. Когда-то он их любил, я в этом не сомневаюсь, но то была эгоистичная любовь. Он гордился ими, потому что гордился собой. Он любил их, потому что они любили его, без условий и сомнений.

Но все равно, для него в мире существует только он сам и ходячее мясо, которым он пользуется.

Я усвоила этот тяжелый урок.

Насилие – это единственное, что он понимает, поэтому я позвонила по номеру, который дал мне Авессалом. Я хочу, чтобы Мэлвин прочувствовал, чем он рискует, если попробует прийти за нами. Страх смерти – единственное, что, вероятно, сможет убедить его оставить нас в покое. Не знаю, способен ли он бояться боли; знаю лишь, что он испытывает ее, – но, когда имеешь с ним дело, страх превращается в нечто хитрое. Однако одно я знаю точно: он не хочет умереть или остаться калекой до конца жизни. Разве что на своих собственных условиях. Он поддерживает контроль на извращенных до тошноты уровнях.

– Вот что, – говорю я ему. – Оставь нас в покое и забудь даже о том, чтобы соваться к нам, и тогда тебя не отымеют железным прутом и не забьют до смерти в душевой. Ясно?

Губы у него потрескались и распухли, но он улыбается; при этом лиловатая корочка лопается, в ней открывается темно-алая трещина, из которой по его подбородку течет струйка свежей крови. Она капает на его сломанные пальцы и покрывает чистую белую повязку неровными алыми пятнами. Теперь он целиком и полностью монстр. Совершенно не скрывается. И похоже, не замечает этого или не волнуется об этом.

– Милая, – произносит он. – Я и не знал, что в тебе столько жестокости. Это невероятно сексуально.

– Да пошел ты.

– Давай я расскажу тебе, что будет дальше, Джина. – Мэлвин любит произносить мое прежнее имя. Перекатывать его на языке, пробовать на вкус. Отлично, пусть наслаждается. Я больше не Джина. – Я знаю тебя. В тебе не больше загадочности, чем в детской вертушке. Ты собираешься удрать в свой тихий сельский уголок и молиться, чтобы я не выполнил свою угрозу. Ты будешь сидеть и дрожать день, может быть, два. Потом ты поймешь, что не можешь рассчитывать на мою добрую волю, и тогда ты схватишь моих детей и побежишь прочь – снова. Ты знаешь, что разрушаешь их этим постоянным бегством и прятками. Ты думаешь, они не сломаются? Брэйди становится тихим безумцем, а ты даже не видишь этого. Но я вижу всё. Яблочко от яблони недалеко падает. И ты продолжишь убегать, рвать на части их жизни и обрекать их на очередной виток спирали, ведущей вниз…

Я вешаю трубку прямо посреди его спокойного, зловеще ровного монолога, встаю и смотрю на него сквозь грязный пластик. Другие люди прижимались к этой перегородке. Я вижу следы потных ладоней и размазанные отпечатки губной помады.

Я плюю.

Слюна ударяется о плексиглас и стекает вниз. От этого кажется, что Мэл плачет, вот только с его лица не сходит тошнотворная улыбка. Меня охватывает неодолимое отвращение ко всему этому: к запаху пота и моющего средства, которым пропиталось это место. К свежей крови, капающей с подбородка Мэла. К тому, как его голос по-прежнему проползает в мое сознание, заставляя дрожать от страха и омерзения и сомневаться в себе – потому что когда-то я верила этой твари.

Он продолжает что-то говорить в переговорник, но я больше не снимаю трубку. Я кладу обе руки на конторку и смотрю в глаза монстру. Человеку, с которым я состояла в браке. Отцу моих детей. Убийце более чем дюжины девушек, чьи тела, погруженные в воду, медленно-медленно разлагались там. Одну из них так и не смогли опознать. От нее не осталось даже памяти.

Я ненавижу его с такой силой, что мне кажется, будто я умираю. Я ненавижу и себя тоже.

– Я тебя убью, – говорю я, артикулируя это так отчетливо, что знаю: он разберет это даже через звуконепроницаемый пластик. – Ты поганый гребаный монстр.

Я отлично понимаю, что мои слова записывает камера, установленная высоко над головой в защитном шаре. Мне плевать. Если я когда-нибудь окажусь по другую сторону перегородки, может быть, это будет просто цена, которую я должна заплатить, чтобы защитить своих детей. Я прекрасно могу жить с этим.

Он смеется. Его губы расходятся, и я вижу темный провал его рта. Я вспоминаю, что он кусал своих жертв, выгрызая у них куски плоти. Мне кажется, что тогда его глаза были такими же, как сейчас, когда он смотрит на меня, пытаясь разлепить опухшие от кровоподтеков веки. Это абсолютно нечеловеческий взгляд.

– Беги. – Я вижу, как он произносит это, артикулируя так, чтобы я могла прочесть по губам. – Убегай.

Но вместо этого я иду прочь. Медленно. Спокойно.

Потому что – да пошел он на…

На обратном пути в аэропорт меня так сильно трясет от запоздалой реакции, что мне приходится остановиться и купить бутылку сладкого напитка, чтобы успокоить нервы. Я пью его в машине, стоящей на парковке, а потом решаю сделать крюк. На мне большие темные очки, белокурый парик и шляпа с мягкими полями. Время идет к закату, когда я паркуюсь в четырех кварталах от того места, где когда-то был наш дом, и иду пешком.

Это славный маленький парк. Густая зеленая трава, за которой тщательно ухаживают, яркие цветы высажены вокруг беломраморного куба, наверху которого водружен фонтан. Я читаю надпись на плите: там ничего не сказано о том, что здесь произошло убийство, только перечисляются имена жертв Мэла и даты, а в конце выгравирована надпись «Да пребудет мир в этом месте».

Соблазнительно близко от плиты установлена скамья. В десяти футах дальше, на бетонной площадке – столик с ажурными чугунными ножками и два стула; кажется, когда-то здесь была наша гостиная.

Я не присаживаюсь. Я не имею права отдыхать в этом месте. Просто смотрю, на миг склоняю голову и иду прочь. Если кто-то наблюдает за мной, я не хочу, чтобы он узнал меня или подошел ко мне. Пусть я буду просто абстрактной женщиной, прогуливающейся на закате погожего дня.