Рейчел Кейн – Мёртвое озеро (страница 30)
– Около Киллхауз-Лейк [14]? Ничуть.
– Киллхауз-Лейк?
– Вини в этом не меня, а свою дочь. Полагаю, это придумал кто-то из ее приятелей-го́тов. В точку, а?
Мне это название не нравилось. Даже «Стиллхауз» было для меня уже достаточно жутко.
– Ну, просто… позаботься о них, это все, о чем я прошу. Меня не будет дома меньше суток.
Он кивает.
– Я могу поработать над обустройством веранды, если ты не против.
– Конечно. Спасибо.
В порыве благодарности я протягиваю Сэму руку, и он на минуту удерживает ее в ладони. Это всё. Не поцелуй, даже не объятия. Но это нечто прочное, и мы некоторое время сидим, наслаждаясь этой прочностью.
В конце концов он поднимается, допивает свой портер и говорит:
– Я вернусь рано утром, еще до твоего отъезда, хорошо?
– Хорошо, – соглашаюсь я. – Я уезжаю в Ноксвилл в четыре часа утра. Детям нужно ехать в школу к восьми, они сами в состоянии собраться и сесть на автобус. Можешь распоряжаться своим временем как угодно до трех часов дня, когда они вернутся. Я приеду уже после того, как стемнеет.
– Звучит хорошо. Я обязательно съем всю твою еду и скачаю из Сети фильм, за просмотр которого хотят больше всего денег. Ты не против, если я за твой счет накуплю себе всякого-разного в телемагазине?
– Ты умеешь оттягиваться, Сэм.
– Да уж, точно умею.
Он тепло и искренне улыбается мне и уходит в сторону своей хижине на холме. Я смотрю ему вслед, почти не осознавая, что тоже улыбаюсь. Это ощущается невероятно нормальным.
«Нормальное сейчас очень опасно», – думаю я, когда моя улыбка наконец угасает. Я обманывала себя, думая, что могу жить в этом мире, но мой мир – тот, что лежит под поверхностью обыденной жизни, мир теней, мир, где нет ничего безопасного, разумного или постоянного. Я почти забыла об этом, когда появился Сэм. Оставаясь здесь, я помогаю своим детям, но при этом рискую всем.
Правильных ответов нет, но на этот раз я собираюсь не просто быть выносливой, а нанести ответный удар.
На следующий день я отправляюсь невероятно ранним утренним рейсом из Ноксвилла в Уичито, где мы когда-то жили, там беру напрокат машину и еду в «Эльдорадо». Этот тюремный комплекс напоминает огромный завод, расположенный посреди пустошей, но его нельзя принять за что-то другое, едва ты видишь вокруг него ограждение с кружевной оторочкой колючей проволоки, мерцающей электрическими искрами. Я никогда не бывала здесь прежде. Я не знаю, как это делается. Воздух пахнет иначе, и это напоминает мне мою прежнюю жизнь, мой прежний дом, которого давно нет. Он был конфискован в пользу банка, пока я сидела в тюрьме. А через месяц кто-то поджег его, и дом сгорел дотла. Теперь там находится мемориальный парк.
Когда я хочу наказать себя, я смотрю в Гугл-карты, на ту точку, где когда-то жила, и пытаюсь по памяти наложить наш старый дом поверх нынешнего парка. Мне кажется, что большая мемориальная плита установлена в центре того места, где некогда находился гараж Мэла, его пыточная мастерская. Это кажется мне уместным.
По пути в «Эльдорадо» я не сворачиваю, чтобы взглянуть на это место вживую. Я не могу. Я сосредоточена на одной-единственной задаче и не могу думать больше ни о чем. Следуя указаниям охранника, паркую машину на тюремной стоянке. Мой «Глок» заперт в оружейном тайнике моего «Джипа», оставленного в Ноксвилле, и сейчас при мне только то, во что я одета, заранее оплаченная карточка на 500 долларов, телефон, планшет и мои старые документы на имя Джины Ройял.
Я прохожу процедуру регистрации, во время которой мои документы подвергаются тщательному изучению, у меня берут отпечатки пальцев, и при этом на меня, перешептываясь, глазеют все: не только тюремный персонал, но и другие женщины, приехавшие повидать родных. Я ни с кем не встречаюсь глазами. Я отлично умею быть отстраненной. Охранникам явно интересно: ведь я никогда прежде не приезжала навестить Мэлвина. Они увлеченно обсуждают это – и в том конце коридора, и в этом.
Потом у меня забирают все, кроме одежды – все принадлежности остаются на посту охраны. После этого я подвергаюсь обыску с раздеванием: это унизительная процедура, но я стискиваю зубы и выдерживаю ее без единой жалобы. «Это важно», – думаю я. Мэл любит играть в шахматы. Этот визит – мой ход в шахматной партии. И я не могу позволить, чтобы цена, заплаченная за него, поколебала мою решимость.
Снова одевшись, прохожу в другую комнату ожидания, где коротаю время, читая затертые журналы со сплетнями, оставленные какими-то женщинами, побывавшими здесь до меня. Проходит час, прежде чем появляется охранник, чтобы вызвать меня. Это молодой афроамериканец с суровым лицом и острым циничным взглядом. «Качок, – решаю я. – Такому палец в рот не клади».
Он отводит меня в маленькую, ужасно тесную будку, где нет ничего, кроме конторки, покрытой пятнами и царапинами, стула и закрепленного на стене телефона. Толстая плексигласовая перегородка тоже вся исцарапана. Здесь целый ряд таких выгородок, и в каждой, сгорбившись, сидят убитые горем люди, ища хоть какого-нибудь покоя и человечности в месте, которое не предполагает ничего из этого. Проходя вдоль ряда, я слышу тихие фразы. «Мама не очень хорошо себя чувствует… брата снова взяли – был пьяным за рулем… На этот раз нам нечем заплатить адвокату… Вот бы ты вернулся домой, Бобби, мы по тебе скучаем…»
Я сажусь на стул, не чувствуя под собой сиденья, не думая ни о чем, потому что смотрю через мутную пластиковую перегородку на Мэлвина Ройяла. Моего бывшего мужа. Отца моих детей. Человека, который с очарованием и изяществом выбил почву у меня из-под ног, человека, который сделал мне предложение в раскачивающейся кабине наверху колеса обозрения в парке аттракционов – и теперь я вижу, что он ждал момента, когда я окажусь в изоляции от всего мира и буду нервничать. В то время мне это казалось невероятно романтичным. Полагаю, его забавляло, когда он воображал, как я полечу с высоты на землю, – или возбуждало то, что я оказалась полностью в его власти.
Все, что он делал, теперь мучает меня. Каждая его улыбка была просто заученным движением. Каждый смех был искусственным. Каждый публичный знак внимания предназначался именно для публики.
И всегда, всегда под этой глянцевой поверхностью прятался монстр. Мэл вовсе не был крупным мужчиной. Сильнее, чем могло показаться с виду, это так, но следствие установило, что он в основном полагался на уловки и обман, чтобы подманить женщин поближе, а потом пускал в ход шокер и пластиковые стяжки, чтобы обездвижить их.
Мэлвин набрал вес, поверх мышц нарос слой мягкого трясущегося жирка, и некогда четкая линия подбородка сейчас поплыла. Он всегда тщеславно относился к своему внешнему виду. И к моему тоже. Он желал, чтобы я была ухоженной, аккуратной и хорошо оттеняла его.
Сейчас в нем нелегко узнать прежнего Мэла, потому что его кто-то сильно избил. Я позволяю себе это удовольствие – оценить последствия побоев: наливающиеся синевой кровоподтеки, порезы, полностью заплывший правый глаз и едва открывающийся левый. На горле у него краснеют уродливые синяки, и я различаю четкие очертания чьих-то пальцев. Левое ухо сплошь залеплено пластырем. Когда он тянется за телефонной трубкой, я замечаю, что несколько пальцев у него на руке сломаны и помещены в единую гипсовую лангету.
Не могу передать, как меня это радует.
Я беру трубку, подношу к уху, и в ней раздается голос Мэла – хриплый, но, как обычно, тщательно контролируемый:
– Здравствуй, Джина. Долго же тебя не было.
– Отлично выглядишь, – говорю я ему, и, к моему удивлению, мой голос звучит совершенно обычно. Я дрожу изнутри и даже не знаю – от инстинктивного страха или от свирепой радости при виде его травм.
Он молчит.
– Нет, серьезно. На тебя очень приятно смотреть, Мэл.
– Спасибо, что приехала, – произносит он, как будто приглашал меня в гости, на торжественный ужин, черт побери. – Вижу, ты получила мое письмо.
– А я вижу, ты получил мой ответ, – говорю я и подаюсь вперед, чтобы он мог отчетливо видеть мои глаза. Видеть холод, который пылает в них, подобно сухому льду. Он пугает меня, неизменно пугает, но в то же самое время я совершенно не желаю показывать ему это. – Это предупреждение, Мэл. В следующий раз, когда решишь поиграть со мной, ты сдохнешь. Тебе ясно? Или нужен еще один раунд поганых угроз?
Он не выглядит испуганным. Он так же равнодушен, как был во время ареста, следствия, суда и приговора – не считая того попавшего в кадр мгновения, когда он оглянулся через плечо в зале суда и из его глаз показался монстр. Это ужасающе точная фраза, потому что это – правда.
Похоже, он почти не слышит меня. Должно быть, то, что ему представляется, заглушает все, подобно шуму в голове. Я думаю о том, что он, вероятно, сейчас воображает, как раздирает меня на части. Раздирает наших детей. Вероятно, это так и есть, потому что зрачок его левого глаза сжимается в крошечную точку, выдавая эти кровожадные фантазии. Мэл похож на черную дыру – даже свет не может найти дорогу наружу.
– Должно быть, ты купила себе кое-каких друзей здесь, – замечает он. – Это хорошо. Всем нужны друзья, верно? Но ты удивляешь меня, Джина. Ты никогда не умела обзаводиться друзьями.
– Я с тобой не в игрушки играю, подонок. Я пришла, чтобы дать тебе понять: забудь обо мне и оставь нас в покое. Нас с тобой ничего не связывает. Совсем ничего. Понял?