Рейчел Джонас – Эти Золотые короли (страница 52)

Еще один смешок.

Блу: ПТСР мне не позволит. В последний раз, когда я так сделала, фотка попала в руки какого-то жуткого старика. Может, ты его знаешь?

Уэст: Черт. Совсем забыл об этом.

Меня осеняет идея, и я почти готова сказать себе, что это слишком рискованно, но, когда дело касается Уэста, я не могу бороться с искушением.

Блу: Ты занят сегодня вечером?

Уэст: Есть небольшие дела, но я быстро управлюсь. А что?

Блу: Раздевалка. Через двадцать минут после окончания тренировки.

Наблюдая за сокрушительной кончиной нашей любимой парочки, я, как и все вы, наверное, ожидала увидеть Принцессу Паркер, сидящую в своей позолоченной башне и злорадствующую по поводу этой ситуации, но она была слишком занята. Чем же, спросите вы? А я скажу – упаковыванием коробок.

Да, вы не ослышались. Она, вместе со своими родителями, была замечена грузящей коробку за коробкой в большой грузовик, и все это время наша принцесса выглядела так, словно весь ее мир рухнул.

Если подумать, то, может, так оно и есть.

Она не только проведет остаток школьного года в интернате для девочек на другом конце страны, но еще и без парня, без друзей и без стипендии.

Возможно, Новенькой нужно взять на заметку. Когда теряешь расположение короля, то катишься вниз с умопомрачительной скоростью.

До скорого, птенчики!

П.

Глава 38

Уэст

Ходить с мокрыми волосами по морозу – не самый умный поступок, но, думаю, приглашение на секс в душе с Саутсайд стоил риска заболеть пневмонией.

Я слишком устал, чтобы даже двинуться, поэтому сижу в машине на парковке, уставившись на бетонные стены в течение последних десяти минут.

Телефон жужжит, и я опускаю взгляд. На экране сообщение от Блу, она говорит, что любит меня, и я быстро отвечаю. В какой-то момент в голове проносится наш сегодняшний перепих, и это притупляет боль от необходимости прятаться за чертовой дымовой завесой миссии. Только на этой неделе ко мне обратились десять девушек, предлагая помочь «отвлечься». Я подыгрываю им, давая ложную надежду, обещаю, что найду их, когда буду готов, но все это – часть лжи.

Уэст: Нормально добралась до дома?

Блу: Да. Майк снова готовил.

Уэст: На этот раз ты поела?

Блу: Нет. Я не верю в братание с врагом.

Поначалу я был полностью на стороне Блу в этой ее затее «бойкотировать Майка», но теперь начинаю думать, что она причиняет боль себе не меньше, чем ему. Если кто и знает, какими мудаками могут быть отцы, так это я, но мне также нравится думать, что я знаю, когда кто-то искренне старается. И Майк, похоже, реально пытается измениться.

Уэст: Может, тебе стоит попытаться ради Скар. Уверен, она скучает по семейным обедам. Есть вероятность, что это пойдет ей на пользу.

Пока жду ответа, размышляю над тем, не перегнул ли я палку. Я представляю себя на месте Блу: если бы мой отец попытался стать лучше, я бы, наверное, смог дать ему шанс. Только проблема Вина не в алкоголе. Он просто мудак. И никаких оправданий у него нет.

Блу: Я подумаю об этом. Возможно. Может быть.

Уэст: Принимается. Просто хочу лучшего для тебя.

Телефон пиликает в ответ, но я быстро засовываю его в карман, когда замечаю, как на свое парковочное место заезжает мама. Я смотрю на нее и думаю: может, это судьба?

Она избегала меня с тех пор, как я подслушал их ссору с Вином. Затем, в тот единственный раз, когда я все-таки попробовал прокрасться к ним и порыться в вещах, я обнаружил, что код доступа к их этажу был изменен. Поскольку Вин понятия не имеет, что я знаю о существовании гроссбуха, думаю, именно мама сделала это.

По моим предположениям, она либо защищает Вина, либо думает, будто защищает нас как семью. Во всяком случае, скрывать доказательства в этом гроссбухе – неправильный шаг.

Мама беззвучно произносит слова песни, которую слушает, и едва она заглушает двигатель, я вылезаю из машины и быстро иду к ней.

– Уэст! – выдыхает она, как только понимает, что это я, а не какой-то незнакомый человек.

– В последнее время тебя не поймать.

Она бросает на меня взгляд, и я могу только догадываться, понимает ли она, как я раздражен тем фактом, что она игнорировала меня больше двух недель.

– Глупости какие, – отмахивается она, заставляя себя улыбнуться. – Ты с братьями уезжал из города, а мне нужно было спланировать мероприятие с женской организацией. Просто сейчас очень напряженное время года, милый. Ты же знаешь. – Выражение ее лица смягчается смехом. Она хочет заставить меня поверить, будто я просто вообразил, как она пыталась держаться на расстоянии, но я же не идиот.

– Вы с отцом поссорились из-за гроссбуха в ту ночь, когда ты поймала меня в коридоре. Я слышал, как ты говорила, что там были имена и суммы в долларах, и я уверен, ты считаешь так же, как и я, что это охренеть как подозрительно.

– Следи за языком, – морщится она, что заставляет меня закатить глаза.

У меня нет времени на ее деликатные чувства. Тем более теперь, когда я начинаю видеть в ней сообщницу Вина. То есть, если она знает, что он задумал, и ничего не делает, чтобы остановить его, она такая же плохая.

– Мне нужно знать, что еще есть в этом гроссбухе.

Мама бросает на меня такой взгляд, будто хочет, чтобы я просто оставил эту тему в покое, но будь я проклят, если это случится. Она заходит в лифт, думая, что я отступлюсь, но я как можно яснее даю понять, что знаю: происходит нечто странное.

– Где гроссбух? – повторяю я, и когда двери за нами закрываются, мама пальчиком со свежим маникюром указывает на камеру в углу.

Я замечаю, что вместо того, чтобы ввести код от их пентхауса, она вводит код от нашей с парнями квартиры.

– Просто для ясности: ты готова забить на все, что он задумал? Потому что слишком занята, чтобы этим заниматься?

Мама бросает в мою сторону еще один холодный взгляд, но меня это не пугает. Я уже не ребенок, который наивно верил, что они с Вином идеальны.

Она молчит все время, пока мы поднимаемся на нужный уровень, а потом выходим. Наконец, как только за нами закрывается дверь, мама заговаривает.

– Откуда такой внезапный интерес к бизнесу твоего отца? Я чего-то не понимаю?

– Ты сейчас серьезно? Думаешь, я поверю, что ты плакала и орала на него, потому что в этой книге было что-то законное?

Разочарованно вздохнув, мама скрещивает руки на груди и явно хочет, чтобы я оставил все как есть.

– Я признаю, что могу понять, почему то, что ты увидел той ночью, встревожило тебя, но это было простое недоразумение. Мы с твоим отцом еще раз обсудили эту ситуацию, и оказалось, что я слишком остро отреагировала.

Невероятно. Она доверяет ему больше, чем самой себе.

Мама замечает выражение моего лица и снова заговаривает:

– Ладно, Уэст, раз уж ты, кажется, думаешь, что так много знаешь, почему бы тебе не рассказать мне, для чего, по-твоему, нужен этот гроссбух.

Я ухмыляюсь, зная, как легко ее воля распадается на части всякий раз, когда кто-то угрожает ее миру.

– Поверь, ты не хочешь этого, – предупреждаю я. – Потому что, в отличие от Вина, я не собираюсь тебе врать.

Она возмущается.

– Вин? С каких это пор ты стал называть его по имени? Он твой отец и заслуживает уважения.

– Ты, черт возьми, издеваешься надо мной? – усмехаюсь я, заставляя ее буквально вцепиться пальцами в жемчуг на шее.

– Честно говоря, не знаю, когда ты успел стать таким вульгарным, но я была бы признательна, если бы ты помнил, что я твоя мать.

– Тогда веди себя соответственно, – огрызаюсь я.

Когда я произношу это, мне кажется, будто вокруг стоит такая тишина, что можно было бы услышать, как падает булавка. В конце концов мама отводит взгляд. Я же рассматриваю это как прекрасную возможность высказать свое мнение. Видит Бог, мама нуждается в честности хоть от кого-то.

– Когда ты планируешь перестать позволять ему пичкать тебя всякой чушью? Ты взрослая женщина, умная и состоятельная, и все же позволяешь этому козлу решать за тебя. Разве это не утомительно? Заставляешь себя закрывать глаза на все то дерьмо, что он вытворяет. Да он же полгорода трахнул!

В тот же момент, когда у нее вырывается удивленный вздох, я получаю мощную пощечину, от которой одна сторона лица начинает гореть.

Я закрываю глаза, и ярость, что растет во мне, не имеет себе равных, однако с виду я кажусь абсолютно спокойным. Когда я наконец снова встречаюсь с мамой взглядом, то уже не вижу ее прежней.

Мама моргает, когда я ухмыляюсь, слегка двигая челюстью.

– Из всех вещей, которые могли взбесить тебя за эти годы… Я? Серьезно? Не тот человек, который выставил тебя тупицей мирового класса? А я, твой сын.