Рэй Харт – Сладость вечной ночи (страница 2)

Янтарные глаза горели изнутри, как раскалённый мёд — в них не было света, в них было пламя, запертое в стекло.

Он был без рубашки. Только чёрные штаны из грубой ткани и ремень с золотыми насекомыми — застывшими жуками, у которых шевелились лапки.

Я смотрела на его тело и не могла отвести взгляд.

На его теле не было мышц в том смысле, к которому я привыкла по фитнес-блогерам, где парни накачивают бицепсы, чтобы собирать лайки. Это была «сухая, смертельная сила» — как у дикой кошки, которая спит, но в любой момент может разорвать глотку. Каждый завиток мышц — как корень древнего дуба, каждый позвонок проступал сквозь кожу, каждый сустав был виден, как шарнир у куклы, сделанной не для игры, а для убийства.

На груди, на ключицах, на плечах — татуировки? Нет. Светящиеся узоры, как географическая карта неведомой страны. Они пульсировали в такт его дыханию.

— Принц, — прошипел эльф с чёрными венами и отступил ещё на шаг. — Прости. Мы не знали, что она…

— Что она моя? — закончил за него принц. — Теперь знаете. Убирайтесь.

Они исчезли. Просто растворились в воздухе, оставив после себя запах горелой серы и стыда.

Он спрыгнул. Бесшумно — я даже не услышала, как его босые ноги коснулись мха. Приблизился ко мне медленно, как приближаются к раненой птице — не из жалости, а из простого любопытства.

Наклонился.

Его лицо оказалось в сантиметре от моего. Я видела каждую пору, каждую трещинку на губах, каждую ресницу — они были белыми, как иней на окне в декабре.

— Ты ранена, — сказал он.

Провёл пальцем по моей щеке — там, где ветка хлестнула, когда я падала. На его пальце осталась кровь. Он поднёс палец к губам. Лизнул.

— Вкус… интересный. — Прикрыл глаза, как дегустатор дорогого вина. — Никто не пил из тебя раньше. Ты чистая.

— Я девственница, если ты об этом, — выпалила я, потому что в голове не было других слов, а тело трясло так, что я боялась, что мои зубы рассыплются. — И не надо пафосных речей про «вкус». Это унизительно даже для эльфа. Вы вообще в курсе, что каннибализм — это социально неприемлемо в семи из десяти миров?

Его губы дрогнули.

Я не поверила сначала. Но — да. Он улыбнулся. Краем губ, одними уголками, но это была улыбка. Настоящая. Не злая, не насмешливая. А скорее удивленная.

— Я не про то, человек. Девственность — это социальный конструкт, как ты верно заметила. А кровь — это магия. У тебя её слишком много для смертной. Ты кто? Ведьма? Полукровка? Результат эксперимента, о котором забыли сообщить?

— Я учительница литературы, — сказала я, пытаясь встать. Ноги не слушались. — И это не магия. Это просто… усталость. И недосып. И, возможно, гастрит от гречки.

Он встал, подал мне руку. Ладонь — длинная, узкая, с идеально ровными ногтями. Ни одного мозоли — а это значит, что он никогда не работал физически. Принц, блин.

Я не взяла его руку. Встала сама — опираясь на корень, чертыхаясь, чувствуя, как кровь из разбитой коленки течёт вниз по ноге.

— Спасибо, что не дал меня съесть. — Я отряхнула юбку. Ткань порвалась. Отличное платье, между прочим, куплено на распродаже за тысячу двести рублей. — Но я пойду домой. Где тут у вас метро? Или автобус? Я не привередливая, даже маршрутка подойдет.

— Домой? — Он наклонил голову набок — жест, который у людей означал бы удивление, у него же — оценку. — Лина, ты в Эльхейме. Порталы закрываются раз в тысячу лет. Следующий откроется, когда твои кости станут пылью.

— Это шутка?

Молчание. Он смотрел на меня с таким выражением, будто я спросила, не слишком ли ярко светит солнце.

Внутри меня что-то оборвалось. Не сердце — нет, я не настолько клишированная, чтобы терять пульс при виде красивого мужчины. Оборвалось терпение. И страх. И то последнее доверие к миру, которое ещё теплилось после развода родителей, после предательства парня, после года в школе, где дети пишут сочинения с ошибками в слове «мама».

— Значит, — медленно сказала я, выдыхая, чтобы голос не дрожал, — ты предлагаешь мне здесь жить? Среди тех, кто хотел меня сожрать? Питаться мхом? Спать под деревьями с паучьими лапами? Ты в своем уме, принц?

— Я предлагаю тебе выжить. — Он сделал шаг. Потом ещё один. Мы оказались так близко, что я чувствовала тепло его тела — неестественно горячее, как будто под кожей у него текла не кровь, а расплавленный металл. Я почувствовала запах — сосна и что-то тягучее, как мёд с перцем, и что-то ещё — горькое, как полынь. — Принц Айдан. Моя земля. Мои законы. Моя защита. В обмен на одну вещь.

— Какую? — Мой голос сел. Я ненавидела себя за это. За то, что он так близко, за то, что я не могу дышать, за то, что моё тело не слушается — и не хочет слушаться.

— Ты расскажешь мне, что такое любовь.

Я рассмеялась ему в лицо. От души, взахлёб, как не смеялась, наверное, со времён школы, когда Вовка Сидоров упал со стула на уроке физики.

— Принц, — я вытерла выступившие слезы, — я учительница литературы. Я знаю сто определений любви, и все они — ложь. Потому что любовь — это когда человек писает в постель от страха потерять другого. Это когда ты готов убить, но боишься позвонить. Это когда вместо бессонницы — кошмары, а вместо кошмаров — пустота. Я могу прочитать тебе лекцию про Платона и гедонизм, про Овидия и его «Науку любви», про Бродского, который сказал, что любовь — это тоска по дому, которого нет. Но если ты хочешь настоящую любовь — иди в другую дверь. У меня её нет.

Айдан не улыбнулся.

Он смотрел на меня так, будто видел насквозь — не сквозь одежду, сквозь кожу, сквозь череп, прямо в мозг, где в извилинах путались чужие цитаты, несданные экзамены и вечная гречка. Будто я была не человеком, а прозрачной колбой с бурлящей жидкостью — и он читал химический состав.

— Ты не понимаешь, — тихо сказал он, и в его голосе вдруг проступило что-то, чего я не ожидала. Усталость. Тысячелетняя, выжженная усталость. — В Эльхейме нет любви. Мы забыли, как это — хотеть, страдать, ревновать, просыпаться и думать о ком-то, прежде чем о себе. У нас есть только обязанности, магия и голод. Бесконечный, высасывающий голод — по теплу, по крови, по чужой боли. А ты… ты пахнешь эмоциями. Как свежая рана, которую только что перевязали — но она все равно кровоточит.

Он развернулся и пошёл в чащу — пружинисто, бесшумно, как зверь, уходящий в свою тень.

Я осталась стоять, сжимая сумку с тетрадями, в которых ничего не понимающие дети писали сочинения про Татьяну Ларину, и чувствуя, как ветер этого мира — влажный, пахучий — треплет мои волосы.

— Эй, принц! — крикнула я ему в спину. — А если я не соглашусь?

Он не обернулся. Но я услышала — его голос пришёл откуда-то из воздуха, из мха под ногами, из корней деревьев.

— Тогда тебя съедят до того, как солнце этого мира взойдёт трижды. Выбирай, человек. Романтика или пищевая цепочка. У тебя есть ночь на раздумья. Но советую не думать слишком долго. Здесь — думают языком желудка.

Я осталась одна.

Стояла, смотрела на небо этого мира — оно было не чёрным, не синим, а фиолетовым, как синяк, с двумя лунами и тремя звёздами, которые двигались по небу, как живые.

— Лина, — сказала я себе, — ты вляпалась. В прямом и переносном смысле. Ты — учительница литературы, которую спас от поедания эльфийский принц с телом убийцы и глазами психопата. И теперь тебе предстоит либо научить его любить, либо стать закуской.

Я достала телефон — экран не работал. Разумеется. В этом мире даже техника отказывается что-либо делать.

Тогда я села на мох, обхватила колени руками и заплакала от бессилия.

Потому что в моем мире, в моей квартире с книжными полками и гречкой, меня никто не ждал. Никто не хлопнул бы дверью, если бы я исчезла. Никто не поставил бы свечку за упокой моей души. Я была учительницей, которую через месяц заменила бы другая учительница, а через два — забыли бы все, кроме пары учеников, которые напишут в сочинениях: «А помните, была такая странная — заставляла читать Достоевского?»

И, возможно, именно поэтому — потому что нечего было терять — я решилась.

Я встала, вытерла слезы, поправила юбку и пошла в ту сторону, куда ушёл принц.

Мох хрустел под ногами. Две луны светили мне в спину.

Я дышала этим странным, приторным воздухом и думала: если уж умирать — то не одной. Если уж учить любви — то того, кто не знает, как это больно.

Глава 1. Урок первый: как не умереть в первый день

Дворец эльфов оказался сделан из живого дерева. Но не из брёвен, не из досок, не из фанеры — нет. Из «растущих» стволов, которые изгибались, образуя стены, лестницы, комнаты. Они дышали. Имели пульс — я видела, как кора вздувается и опадает в такт какому-то невидимому сердцу.

Внутри пахло смолой и древностью — той древностью, которая не измеряется годами, а измеряется эпохами, когда на месте моей планеты был ещё только газ и пыль. И сексом. Не знаю, как объяснить, но воздух здесь был влажным и тяжёлым, как перед грозой, как в комнате, где только что занимались любовью, — даже если никто здесь не занимался любовью тысячу лет.

Меня привели в комнату. Совсем без окон. Вместо кровати — углубление во мху, усыпанное лепестками чёрных роз, которые светились изнутри. И зеркало: огромное, в полный рост, в раме из переплетённых корней.

Я подошла к нему.

Из отражения смотрела не я.

Тем же лицом, теми же синими глазами, теми же тёмными волосами, растрёпанными после падения. Но что-то изменилось. Взгляд стал глубже — там, в глубине зрачков, мерцала искра, которой раньше не было. И на скулах — едва заметный золотистый отблеск, как будто кожу припудрили золой, в которой перегорели звезды. Будто меня уже начали переваривать — медленно, со вкусом, начиная изнутри.