Рэй Харт – Сладость вечной ночи (страница 1)

Рэй Харт

Сладость вечной ночи

Пролог. Та, кто не должна была выжить

Я никогда не верила в магию.

Даже когда в мой класс на уроке литературы влетела сова с янтарными глазами и вырвала страницу из «Евгения Онегина» — ту самую, где Татьяна пишет письмо. Сова уронила листок мне на стол, развернулась в воздухе, будто делала реверанс, и вылетела в форточку, которую завхоз клялась, что заколотила ещё в девяносто восьмом.

Даже когда мой директор, грузный мужчина с вечным запахом борща и одышкой после третьего этажа, оказался оборотнем — и я застала его в подсобке за поеданием сырого мяса из школьной столовой, причём он имел наглость сказать: «Лина Сергеевна, вы же понимаете, что белковая диета?»

Даже когда уборщица тётя Зина, сутулая женщина с золотыми зубами и вечной сигаретой в зубах, оказалась суккубом, которая каждое утро оттирала унитазы магией (отбеливатель с её помощью светился в темноте), а заодно обсуждала с призраком Пушкина, поселившимся в учительской, его любовные поэмы.

— Александр Сергеевич, — шамкала она, наяривая шваброй, — вот вы писали «Я помню чудное мгновенье», а сами-то знали, что оно — чудное — в постели бывает раз в сто лет? Она, голубушка, не приходит по заказу. Магия с ней, а любовь — дура.

Пушкин (прозрачный, с бакенбардами и вечной мукой в глазах) вздыхал и цитировал что-то про «божественный глагол».

Всё это было слишком… пошло. Слишком человечно даже для нечеловеческого мира.

Я думала — нет, я была уверена, вызубрила кожей, — что магия — это грязные сделки, поломанные судьбы и обязательная точка G, которую тебе обещают найти все эти романы для девочек, написанные женщинами, которые, возможно, сами никогда её не находили. Магия — это когда обещают чудо, а дают кредит. Когда платишь душой — получаешь фальшивку.

А потом я увидела «его».

И поняла: магия существует. Но она не в палочках и порталах на вокзале. Не в летающих совах и болтливых призраках.

Просто она вырезана из света и боли, и у неё длинные светлые волосы, которые хлещут по ветру, как живые, как змеи Медузы Горгоны, но без убийственности — с какой-то древней, забытой человечеством печалью.

Но обо всём по порядку.

Меня зовут Лина. Мне двадцать шесть.

Я школьная учительница литературы. Да-да, ирония судьбы: сама не верю в сказки, но заставляю детей читать про Рапунцель и Золушку, а потом писать сочинения на тему «Что такое любовь?» Получается всегда одно и то же: «Любовь — это когда мама готовит борщ», или «Любовь — это когда дарят айфон», или (шедевр девятиклассника Смирнова, которого я запомню навсегда) «Любовь — это когда тебя не бесит, как человек жуёт».

Я очков не ношу — зрение минус три, но линзы научилась вставлять за пять секунд, не глядя в зеркало. Иногда надеваю маску строгой тёти: высокий пучок, чёрная водолазка, взгляд, заставляющий даже самого отъявленного хулигана на мгновение задуматься — а не слишком ли дорого ему обойдётся эта карикатура на Пушкина, нарисованная на парте.

Живу я в однокомнатной квартире на окраине. Стены — в книжных полках, забитых до состояния «ещё одна книга — и они рухнут». На кухне — вечная гречка в пластиковых контейнерах, потому что на большее не хватает ни времени, ни желания, ни зарплаты. По вечерам я проверяю тетради, пью растворимый кофе (марка «Жокей», красная пачка), и иногда, когда особенно тоскливо, открываю «Анну Каренину» на сцене, где она бросается под поезд. Не чтобы поплакать. Чтобы напомнить себе: даже классики не знали, как правильно любить.

В ту пятницу я шла домой через парк.

Обычный парк в спальном районе. С качелями, которые скрипят, как старые бабки. Со скамейками, на которых пьют пиво после шести вечера — мужчины в трениках, женщины с начёсами, которые когда-то были красивыми. С фонарями, из которых горит каждый второй, и создаётся впечатление, что мир постепенно моргает, готовясь закрыть глаза навсегда.

Стоял сентябрь. Листья пахли горечью и увяданием.

Я шла и думала о том, что завтра нужно будет объяснить десятому «Б», почему «Война и мир» — это не скучно. И что Наташа Ростова — вовсе не дурочка, а просто живая. И что Пьер Безухов, несмотря на его толщину, — единственный нормальный мужчина в русской литературе. И что, возможно, если бы я встретила Пьера в реальности, я бы тоже в него влюбилась, а не в того парня с филфака, который бросил меня после третьего курса со словами «ты слишком умная, с тобой невозможно просто молчать».

Ничего не предвещало портала.

Я просто услышала странный звук — будто кто-то разрывает небо надвое. Медленно, со вкусом, как опытный мясник, разделывающий тушу. Звук шёл не сверху — изнутри. Из самой ткани реальности, из швов, которыми прошит мир.

А потом земля ушла из-под ног.

Знаешь это чувство, когда проваливаешься в пустоту, а внутри — не страх, а какая-то пьяная злость? Типа: «Ну серьёзно? Я только купила бальзам для волос с кератином (промокод на скидку, между прочим, выписывала три дня), и тут какая-то межпространственная дыра, которая не даст мне даже попробовать его в действии?»

Я летела. Не вниз — вбок, вверх, выворачиваясь наизнанку, как носки, которые пытаешься снять мокрыми руками.

В ушах шумело. В глазах — цвета, каких не бывает в моем мире. Фиолетовый, который пахнет мятой. Зеленый, который звенит. Красный, который жжётся.

Я приземлилась на мягкий мох.

Вокруг — лес. Только не такой, как в моём парке, где деревья стоят по стойке смирно, как солдаты на параде, и даже ветки растут в правильном, геометрически выверенном направлении. Здесь всё было неправильно.

Деревья росли корнями вверх — корявые, перекрученные, покрытые наростами, похожими на лица застывших в крике людей. Стволы уходили в небо тонкими ветвями, похожими на вены на руке наркомана. Воздух пах цветами и мёдом — но так густо, а приторно, что начинала кружиться голова. На ветвях сидели существа с человеческими лицами и паучьими лапами — волосатыми, сочлененными, с когтями, которыми они перебирали воздух, как арфисты струны.

Они смотрели на меня.

Улыбались огромными треугольными клыками.

— Новенькая, — прошелестел один, приближаясь ко мне на своей странной, ломаной походке. Глаза у него были разного цвета: один — желтый, как у совы, другой — черный, без зрачка. — Девственная. Вкусная.

Я машинально перехватила сумку с тетрадями. Кожаная, потертая, с оторванной ручкой, которую я чинила изолентой. Внутри — тридцать три сочинения на тему «Образ Татьяны Лариной как нравственный идеал Пушкина». Двадцать девять из них начинались с фразы «Татьяна была красивая» и заканчивались на полуслове.

— Только попробуй, — сказала я, даже не удивившись собственной смелости. — У меня зачётка по физкультуре в школе, я тебе эти лапы в узел завяжу. И не смотри, что я маленькая — я злая.

Существо засмеялось — сухо, трескуче, как сухие ветки в костре.

А потом из чащи вышли другие.

Эльфы.

Я сразу поняла, что это они. Не из «Властелина колец» — боже упаси, не из Леголас с его пластмассовой красотой и идеальными скулами для открыток. Эти были из кошмаров фригидных поэтесс, которые писали стихи о несбывшемся в запойных блогах.

Высокие. Слишком высокие — два с половиной метра, не меньше. Бледные — до синевы, как трупы, пролежавшие в воде неделю. С жёлтыми, зелёными, красными глазами. Их одежды — живые лозы и шелка, которые текли по телам, как вода по камню, обнажая под тонкой тканью мышцы, впадины, ключицы, выступающие, как скалы.

Они меня окружили.

Я почувствовала запах — тлен и гнилые цветы, и под ним — что-то сладкое, приторное, как сироп, в который добавили мышьяк.

— Дар Ночи, — сказал один, с чёрными венами под глазами — вены пульсировали, как живые черви. — Самка из Серого мира. Её кровь — ключ к тому, что мы забыли. Кровь — память. Кровь — любовь.

Я не поняла ни слова — они говорили на языке, который звучал, как перевернутая латынь, — но инстинкты завопили так громко, что перебили даже шум в голове: «беги, дура, беги, пока не стало поздно».

Я побежала.

Куда — неважно. Вглубь леса, где корни вздымались дыбом, как спины выныривающих китов. Где воздух становился густым, как патока, в которой тонут мухи. Где каждый шаг отдавался эхом, возвращаясь ко мне насмешкой: «ты здесь чужая, ты здесь еда».

Я споткнулась о корень, похожий на согнутую спину. Упала. Содрала колени — острая боль обожгла, и я увидела кровь, тёмную в этом странном свете, почти чёрную.

Эльфы настигали.

Я слышала их дыхание — холодное, как сквозняк из открытого морга. Чувствовала их пальцы — слишком длинные, с суставами, которые сгибались не в ту сторону. Они тянулись ко мне, и воздух перед их ладонями становился влажным, как перед грозой.

— Не трогайте её.

Голос.

Низкий, как виолончель, покрытая инеем. Спокойный до жути — той жути, которая бывает только у тех, кто видел смерть так часто, что перестал её бояться. Голос шёл отовсюду — с неба, из земли, из воздуха, из моего собственного позвоночника.

Эльфы замерли. Отступили. Поклонились — так низко, что их носы почти коснулись земли.

Я подняла голову.

Он стоял на ветке — нет, на воздухе, в двух метрах над землёй, как будто гравитация была для него просто вежливой просьбой, на которую он иногда соглашается, а иногда — нет.

Светлые волосы падали на плечи, кончиками касаясь груди — не как у херувима, а как у хищника, который не следит за причёской, потому что ему не перед кем красоваться.