Рэй Харт – Пышка в шоколаде (страница 2)

— С чего бы?

— С того, что вам нравится, как я на вас смотрю.

Он сказал это так просто, что я засмеялась. Потому что истеричный смех — моя защита от правды.

— Мне нравится, как вы платите, — парировала я. — Чаевые, которые вы оставляете, спасают мой бизнес от кризиса.

Он откинулся на спинку стула. Руки скрестил на груди. Бицепсы напряглись под тканью футболки. Я отвела взгляд, но он уже заметил.

— Вы смотрите на мои руки, — сказал он тихо.

— Я смотрю на время, — я кивнула на часы у входа. — У нас через двадцать минут закрытие. Доедайте ваш шоколад и идите, сэр.

— «Сэр»? — он поднял бровь. Это было смешно — как человек с такими плечами и лицом, которое должно принадлежать воину, может быть смешным. Но он был. — Вы бы меня так назвали, если б могли заглянуть в мою голову?

— А что там?

— Там вы, Мира. Вы и ваш горячий шоколад. В таком порядке.

Я встала.

Кровь прилила к щекам. Я чувствовала, как пульс бьётся на шее — там, где воротник моей рабочей кофты расстёгнут на две пуговицы, потому что в помещении душно, а кондиционер сломался, и Коля говорит «завтра починю» уже третью неделю.

— Знаете, — сказала я, не глядя на него, — флирт — это часть обслуживания. Не принимайте на свой счёт.

— Я ничего не принимаю на свой счёт, — он встал. Тишина. Только шум холодильника и скрип Колиной тряпки за дальним столиком. — Я беру.

И вышел.

Я выдохнула.

И почему-то вспомнила, что чаевые остались на столе. Я взяла их, чтобы убрать в кассу.

Там была моя же визитка. С обратной стороны — номер телефона, написанный размашистым, уверенным почерком.

И ни одного слова.

Слава пристала с распросами, что он мне там написал.

— Ничего. Абсолютно ничего.

— Мужчины, которые молчат, — облизнулась она, — самые опасные, Мира. Потому что их слова накапливаются. А потом взрываются.

Она не представляла, насколько была права.

Я не позвонила.

Три дня я носила визитку в кармане джинсов, перекладывая её из одних в другие, когда стирала. Потом положила в ящик стола, под старые чеки от поставщиков. Потом достала. Потом снова убрала.

На четвёртый день он пришёл сам.

Без четверти девять вечера. Я уже закрывала кафе — протирала стойку, складывала стулья на столы, чтобы Коля завтра с утра помыл пол. Колокольчик звякнул, и я повернулась готовая сказать «мы закрыты, приходите завтра».

Тимур стоял в дверях. В тёмном пальто, которое я на нём никогда не видела. С воротником, поднятым от ветра. Волосы влажные — шёл дождь, которого я не заметила за работой.

— Добрый вечер, — сказал он. Не спросил, пускаю ли я его. Просто перешагнул порог, и это было целое событие.

— Мы закрыты, — сказала я, хотя у меня не было сил спорить. Плечи болели от мешков с какао-бобами, которые я сегодня таскала одна — Коля ушёл на час раньше, сославшись на «семейные обстоятельства», которые, подозреваю, были свиданием.

— Я провожу вас до дома, — он сказал это не как предложение.

— Мне не нужен провожатый.

— Я знаю. Но будет дождь. У вас нет зонта. И идти пятнадцать минут по неосвещённым дворам.

Я замерла с тряпкой в руке.

— Откуда вы знаете, где я живу?

— Славе при мне проговорилась. На прошлой неделе. Я запомнил.

Логично. До безумия логично. И от этого мне стало страшно.

— Вы следите за мной? — я постаралась, чтобы голос звучал твёрже, но где-то внутри пульсировало другое — липкое, сладкое, неуместное.

Он сделал шаг ко мне. Пальто распахнулось — под ним снова простая футболка, но теперь я видела, что на шее у него тонкая кожаная верёвка с непонятной подвеской, спрятанной под тканью.

— Я ждал, — сказал он тихо. — Три дня ждал звонка. Потом понял, что вы не позвоните. Потому что вы слишком гордая. Или слишком трусливая. Я так и не разобрал.

— Оставьте мою гордость в покое.

— Не могу. — Он подошёл ещё ближе. Запах — тот же. Древесина, табак, горький миндаль. Но теперь к нему примешивалось что-то мокрое, дождевое, живое. — Вы мне нравитесь, Мира. Не так, как нравится шоколад или хорошая погода. По-другому. По-плохому.

— Плохому, как это?

— Такому, от которого не спится по ночам.

Он взял тряпку из моих рук. Положил на стойку. И взял мои ладони в свои.

Пальцы у него оказались шершавыми. Мозоли на подушечках — от спорта? От работы? Я не знала. Я знала только то, что мои ладони — вечно горячие от плиты — показались мне ледяными от его тепла.

— Вместе закроем кафе, — сказал он. — Вы переоденетесь. И я провожу вас домой. Просто чтобы убедиться, что вы дошли.

— А если я не хочу?

— Тогда я постою под вашими окнами до утра. И вы будете страдать, от того что кто-то вас ждёт на холоде.

Он улыбнулся той улыбкой, которая делала его похожим на мальчишку. И я поняла, что пропала.

Я закрыла кафе сама — не потому, что не доверяла ему, а потому, что нужно было сохранить хотя бы иллюзию контроля. Он ждал у входа, прислонившись к стене, глядя в мокрый асфальт, и смешно курил воздух. Без сигареты. Просто дышал паром в холодный воздух.

Мы шли молча.

Он не брал меня за руку. Не пытался сократить дистанцию. Шёл сбоку, чуть позади — так, чтобы видеть всё пространство вокруг. Я заметила, как он сканирует подворотни, как напрягаются его плечи, когда мимо проходит группа пьяных парней.

От него так и веяло силой и контролем.

Когда мы дошли до моего подъезда, он остановился в трёх шагах от двери.

— Спасибо, — сказала я. И почувствовала, как глупо это звучит.

— Не за что, — ответил он.

И всё.

Я ждала. Чего-то ещё. Взгляда. Шага в мою сторону. Фразы «можно подняться?».

Но он просто кивнул и пошёл обратно, в дождь.

Я смотрела ему в след, как высокая фигура уменьшается в мокрой темноте. Как он зажигает телефон, чтобы осветить лужу. Как не оборачивается.

И почему-то именно это — то, что он не обернулся — ударило больнее всего. Я от себя такого никак не ожидала.

Через две недели мы уже разговаривали каждый вечер.

Он приходил в кафе к закрытию. Мы сидели за угловым столиком, я доедала свой ужин (вчерашний брауни, который не поднялся, но на вкус был божественным), он пил кофе без сахара.

Я рассказывала про бобы из Ганы, которые пришли с плесенью, и про Колю, который уже много месяцев влюблённо вздыхает у плиты.