Рэй Харт – Пышка в шоколаде (страница 1)
Рэй Харт
Пышка в шоколаде
Глава 1. Та, кто варит счастье
Я никогда не верила в любовь с первого взгляда.
Слишком много тёмного какао-масла попало в мою кровь за эти годы. Слишком много ночей, когда я стояла у темперирующей машины и смотрела, как шоколадная масса превращается в гладкую, текучую субстанцию, не имеющую ничего общего с романтикой. Шоколад не врёт. Он либо темперируется правильно — и тогда щёлкает на языке идеальным изломом, либо расслаивается и идёт в брак.
С мужчинами сложнее.
Они могут выглядеть идеально темперированными, а внутри оказаться горькой начинкой с прогорклым маслом.
Мне двадцать семь. У меня кондитерская «Шоколадница Мира» на тихой улице в районе, который ещё помнит советские пятиэтажки, но уже обзавёлся вип-домами с подземными паркингами. Мой магазинчик — это пять столиков у окна, кофейный лист справа от входа, аромат — такой густой, что его можно резать ножом. Старые дубовые полки, на которых стоят банки с какао-порошком из Венесуэлы и молотым ванильным сахаром. На подоконниках — герань, которую поливает Коля и каждый раз заливает, потому что у парня нет абсолютно никакого контакта с растениями.
Но шоколад он чувствует.
Коля — мой помощник. Двадцать три года, веснушки во всё лицо и взгляд преданной собаки, которую хозяин случайно погладил в детстве, и она это запомнила навсегда.
Я знаю, что он в меня влюблён. Знать — это мягко сказано. Коля краснеет, когда я поправляю его фартук. Коля мямлит что-то про «Мира, вы сегодня особенно красивы» каждый чёртов вторник, потому что по вторникам у меня выходной, и я прихожу в джинсах, а не в рабочей форме.
Он хороший. И я никогда не посмотрю на него как на мужчину.
Потому что мне нужен тот, кто сломает дверь, а не постучится вежливо и уйдёт, не дождавшись моего ответа.
Мне нужен тот, за чьей спиной я забуду, что умею думать.
Я пухлая. Не «пышечка» из каталогов плюс-сайз, которые показывают девушек с подсосом в талии, а настоящая. Грудь, которая влезает не в каждое бельё. Живот, который мягко ложится поверх джинсов, когда я сажусь. Бёдра, которые занимают полтора сиденья в метро. Но талия у меня тонкая — странный подарок генетики: торс как у античной статуи, а всё остальное — как у картины Рубенса.
Я люблю шоколад.
Поэтому я никогда не похудею.
И меня это устраивает. Потому что, когда ты готовишь шоколад руками — настоящий, от бобов до плитки, ты понимаешь: тело — это такая же органолептика. Оно не должно нравиться всем. Оно должно быть настоящим.
В день, когда в мою жизнь вошёл горец с голубыми глазами, я стояла у плиты и мешала соус для горячего шоколада с перцем чили.
Дверной колокольчик звякнул.
Я не подняла головы. В четыре часа дня у меня всегда очередь из офисных, мечтающих о дофаминовой дозе после совещаний.
— Мира! — Голос Славы пробил шум кофемашины. Моя подруга сидела за угловым столиком в своём любимом кожаном платье, за которое я бы дала ей скидку, но она платила всегда полную стоимость, потому что «твой шоколад — это искусство, а искусство не должно быть дешёвым». — Мира, ты видишь? Второй столик от окна. Боже, какой мужчина.
Я скользнула взглядом.
Чёрная футболка. Простая, без принтов, но сидит так, будто шили на заказ. Джинсы. Часы на запястье — массивные, с металлическим браслетом. Волосы тёмные, чуть длиннее, чем обычно носят мужчины, уложены назад, но одна прядь упала на лоб. И глаза.
Карие? Нет. Голубые. Светлые, как ледники в горах, о которых я когда-то читала в «Национальной географии».
Он не смотрел на Славу.
Он смотрел на меня.
Странное ощущение — взгляд, который прожигает не дыру, а какой-то тайный проход сквозь рёбра, туда, где пульсирует не сердце, а что-то более древнее и некультурное.
Я отвернулась к плите.
— Твои гормоны шалят, — сказала я в плечо, помешивая соус. — Он просто пьёт свой шоколад.
— Мира. — Слава понизила голос до заговорщического шёпота. — Он пьёт твой горячий шоколад уже полчаса. Полчаса, детка. И за это время не сделал ни одного глотка. Он смотрел на тебя всё это время.
— Может, я испачкалась.
— Ты в белом фартуке, заляпанном шоколадом, с метёлкой в руке. Есть в этом что-то первобытно-манящее.
Я фыркнула.
Но когда я подошла к его столику, чтобы забрать пустую чашку (шоколад он всё-таки допил, до последней капли), я почувствовала его запах.
Древесина. Дорогой табак, но не сигаретный. Трубочный, что ли? И горький миндаль.
Он поднял на меня глаза.
Вблизи они оказались ещё светлее. С серым ободком вокруг радужки. И в них не было игривости, которую мужчины обычно включают, когда хотят познакомиться. Было что-то другое. Оценка. Изучение. Как будто он решал, стоит ли брать меня с собой в горы или оставить здесь, в городе из стекла и бетона.
— Вкусно, — сказал он. Голос низкий, с хрипотцой. Акцент — неуловимый, южный, но без кавказской слащавости. — Вы делаете это сами?
— Шоколад? — я взяла чашку, стараясь не касаться его пальцев. Даже через воздух чувствовалось тепло. — Да. От бобов до плитки. Всё сама.
— Странно, — он улыбнулся. Уголки губ поднялись ровно настолько, чтобы улыбка стала опасной. — Я думал, у такого шоколада должна быть старая итальянская фамилия на табличке. А тут просто «Мира».
— Мира — это моё имя, — сказала я глупее, чем планировала.
— Я понял. — Он положил на стол купюру. Много. Неприлично много. — До свидания, Мира.
Встал. Обошёл столик. Я поняла, насколько он высокий, только когда он выпрямился во весь рост. Во мне — сто шестьдесят три. Он — под метр девяносто, наверное. Я доставала ему до плеча, если бы встала на цыпочки.
Он вышел.
Дверной колокольчик звякнул.
Слава схватила меня за руку, её ногти впились в мой рукав.
— Ты что творишь? Он же положил глаз на тебя! Ты хоть видела, как он на тебя смотрел?
— Я видела только шоколадную пенку на его чашке, — соврала я. — Коля, убери пожалуйста за третьим столиком.
Коля отозвался из-за стойки угрюмо:
— Уже убираю.
Он нёс тряпку как оружие возмездия.
На чашке, которую я поставила в мойку, остался след от его губ. Я знала, что через секунду горячая вода смоет его. Но почему-то не включала кран.
Пальцы помнили вес чашки. И то, что на ней не было моего фирменного рисунка (я всегда рисую сердечко на белой пене), но он не попросил переделать.
...Он пришёл через два дня.
И через два дня после этого.
И ещё раз.
Всегда в четыре. Всегда заказывал горячий шоколад с перцем чили — тот самый, который я варила случайно и оставила в меню, потому что в дождливую осень он продавался лучше любого какао. Всегда оставлял чаевые. Иногда — не глядя, комком смятых купюр. Иногда — аккуратно сложенными, как будто он знал цену деньгам и не хотел оскорблять меня подачкой.
Через две недели я знала, что его зовут Тимур (он сказал, когда Слава в очередной раз пристала к нему с вопросами). Что он из Дагестана, но сейчас приехал в Москве по делам. Что у него русская бабушка — отсюда голубые глаза, которые выглядят на его лице как чужеродная драгоценность.
— Вы часто бываете в горах? — спросила я однажды, когда в кафе не было ни души, и мы сидели друг напротив друга, разделённые мраморной столешницей.
— Часто, — он вращал чашку в руках, наблюдая, как кружится тёмная жидкость. — Горы — это место, где мужчина вспоминает, кто он есть. Город размягчает.
— Вы считаете себя жёстким?
— Я считаю себя честным, — он поднял глаза. — А честность иногда бывает жёстче любого удара.
Я не знала, что ответить. Мой язык, который умел разговаривать с поставщиками, убеждать арендодателей и уговаривать свёклу на рынке сбавить цену, вдруг прилип к нёбу.
Он заметил. Улыбнулся своей полуулыбкой.
— Вам страшно, Мира?