Рэй Харт – Марат 2. Кавказская пленница (страница 3)

Примерно через час после ухода Марата дверь снова заскрипела.

Кристина напряглась. Рука сама потянулась к пустому стакану на столе — если этот самоуверенный кавказец сейчас войдёт, она запустит ему в голову этой стекляшкой. Пусть знает, что с ней шутки плохи. Она не какая-нибудь безвольная кукла.

Но дверь открылась неожиданно медленно, с трудом — будто человек за ней был совсем немощным. И вместо широких плеч Марата на пороге появилась сгорбленная фигурка.

Старая-престарая чеченка.

Кристина опешила. Немедленно опустила руку.

Женщина была маленькой, сухонькой, с лицом, изрезанным тысячей морщин, как старая карта. На голове — чёрный платок, завязанный на затылке. На теле — длинное тёмно-синее платье, почти до пят. Она дрожала — или от старости, или от тяжести того, что несла в руках. Огромный деревянный поднос, заставленный едой, выпивкой, фруктами. На трясущихся руках, но она несла его уверенно, будто делала это всю жизнь.

— Ой, — выдохнула Кристина, не зная, что сказать.

Старуха вошла в комнату. Не обратила никакого внимания на цепь, на то что девушка сидит в запертой комнате, как преступница. Поставила поднос на стол — тяжело, с кряхтением. Потом повернулась к Кристине и посмотрела на неё.

Глаза у бабушки были чёрные, мутные от времени, но живые. Очень живые.

Кристина перевела взгляд на поднос.

Горячее блюдо: мясо, нежное, распадающееся на волокна, с ароматом чеснока и зелени. Рядом — галушки, большие, мягкие, аппетитные. На отдельной тарелочке — свежая зелень: кинза, петрушка, базилик. Гранатовый сок в прозрачном кувшине — тёмно-рубиновый, почти чёрный. Минеральная вода в стеклянной бутылке. И фрукты: крупные красные яблоки, виноград, инжир.

Живот Кристины предательски заурчал.

Она не ела уже больше суток. С того самого утра, когда в последний раз видела свою кухню, Лиду, круассаны и овсянку с ягодами.

— Спасибо, — сказала Кристина, глядя на старуху.

Та кивнула. Улыбнулась беззубой улыбкой. И что-то проговорила на своём языке — гортанном, мягком, совершенно непонятном. Ни одного знакомого слова.

— Вы… вы говорите по-русски? — осторожно спросила Кристина.

— Да, — чётко сказала старуха. — Я, Сацита.

Кристина обрадовалась. Ну вот, сейчас можно будет расспросить, где она, кто эта бабушка Марату, может быть, удастся её разжалобить...

— А ещё? — спросила Кристина. — Вы понимаете меня?

Бабушка снова улыбнулась и покачала головой. Потом указала на еду, кивнула энергично и прижала руку к сердцу — мол, от души.

Всё. Больше ни слова.

— Да, — повторила старуха для уверенности и вышла из комнаты. Медленно, шаркая ногами, придерживаясь за косяк. Дверь за ней осталась открытой — но Кристина даже не дёрнулась. Стоило ли пробежать эти несколько метров до выхода, если за дверью наверняка другие замки, а на ноге — цепь, которая привязана к стене? Бесполезно.

Но запомнила. Дверь открыта. Значит, не всё так плохо.

Кристина посмотрела на еду. В желудке снова заурчало.

— Ну уж нет, — сказала она себе. — Я не буду есть его еду. Не буду пить его воду. Я буду голодать в знак протеста.

Желудок заурчал громче. Настойчивее.

Кристина вспомнила Лиду. Как та каждое утро ставила на стол свежий кофе, круассаны, овсянку с ягодами. Как подавала обед — всегда вовремя, всегда горячее. Как заботливо спрашивала: «Что вам приготовить сегодня, Кристина Андреевна?» Её горничную. Её почти родного человека. Сейчас Лида, наверное, места себе не находит. Как и папа. Как и Гриша. Как и все.

От этой мысли слёзы снова подступили к глазам.

Но тут запах чеснока и свежей зелени ударил в нос. Кристина непроизвольно сглотнула.

— Ненавижу тебя, Марат, — сказала она громко, взяла ложку и начала есть.

Мясо таяло во рту. Галушки были мягкими, воздушными, с чесночным соусом — пальчики оближешь. Кристина ела жадно, быстро, почти не жуя. Голод заглушал гордость. Цепь на ноге звенела при каждом движении, напоминая о том, где она и в каком положении.

— Звяк-звяк, — передразнила она цепь с набитым ртом. — Я тебя слышу.

Выпила полстакана гранатового сока — кисло-сладкого, терпкого, обжигающего горло. Съела яблоко. Потом ещё одно.

Когда она наконец насытилась, поднос был почти пуст.

Кристина откинулась на подушку, прикрыла глаза. Стыдно. Очень стыдно. Она только что клялась не брать в рот ни куска — и слопала всё, что принесла эта старуха. Предательница. Бесхребетный слабый человек.

«Но если я умру от голода, — оправдалась она перед собой, — то точно отсюда не выберусь. А мне нужно быть сильной. Мне нужно придумать план».

Она открыла глаза и посмотрела на дверь. Всё ещё открыта. Из коридора тянуло свежестью и травами.

В дверном проёме мелькнуло что-то белое. Кристина присмотрелась. Кот. Большой, пушистый, белоснежный. Сидел на пороге, поджав лапы, и смотрел на неё жёлтыми глазищами. Не заходил в комнату — будто знал границу, которую нельзя пересекать.

— Кис-кис, — позвала Кристина.

Кот моргнул. Не сдвинулся с места.

— И ты с ними заодно, — вздохнула девушка.

Вспомнила, как у подола бабушкиного платья была светлая шерсть. Значит, кот её. Живёт здесь. Старуха и кот — в этом старом доме. А Марат — кто он ей? Внук? Племянник? Кристина не знала. Он говорил, что у него большая семья и большой дом. Но этот дом не был большим. Скорее, здесь жила одна Сацита — или как там зовут эту бабушку — со своим белым котом. А Марат просто приезжает. Или специально привёз её сюда, потому что здесь глухо и безопасно.

«Безопасно для него, — поправила она себя. — Не для меня».

Она хотела спросить старуху, где она, кто она Марату, зачем её привезли. Но бабушка не понимала по-русски. Или делала вид, что не понимает. Трудно понять.

Кристина вздохнула. Нужно было придумать план. Но сил и желания на это совсем не оставалось.

Марат больше не приходил в тот день.

Кристина слышала, как за дверью иногда раздавались шаги — шаркающие, старушечьи. Бабушка приходила, забирала грязную посуду, молча кивала и уходила. Даже не взглянула на девушку. Будто та была пустым местом. Или такой же частью интерьера, как кровать и стол.

Утром Кристина проснулась от солнечного света, бьющего прямо в лицо. За окном уже вовсю шумели деревья, пели птицы — гортанно, звонко, не привычно для светской горожанки.

Она потянулась — и замерла.

На столе лежала аккуратная стопка.

Кристина села на кровати, протёрла глаза. Да, не показалось.

Светлое платье — простое, льняное, до колена. Никаких рюшек, кружев, вырезов. Обычное платье, какие носят женщины в деревне. Рядом — хлопковое бельё: лифчик, трусики. Немного большеватого размера, но чистое, новое. Полотенце — пушистое, белое. Мятное мыло в бумажной обёртке, шампунь в маленьком флаконе. И домашние тапочки — из овечьей шерсти, мягкие, тёплые, ручной работы.

Кристина провела пальцами по шерсти. Непривычно. Дома у неё были шёлковые халаты и кожаные шлёпанцы. А тут — овечья шерсть, пахнущая деревней и маслом.

«Это принёс Марат, — поняла она. — Или велел бабушке положить».

Значит, он думает о ней. Заботится? Или просто хочет, чтобы его пленница выглядела опрятно? Чтобы не ныла, не жаловалась, не раздражала его своим видом?

— Плевать, — сказала Кристина громко. — Я хочу в душ.

Она взяла всё это в охапку, насколько позволяла цепь, и доковыляла до душевой.

Закрыла за собой дверь. Скинула грязные вещи — те самые, в которых её похитили. Джинсы, футболка, бельё. Всё пахло дорогой московской жизнью, духами, пыльным городом.

Она встала под тёплую воду — и чуть не застонала от удовольствия.

Никогда раньше она не ценила душ так, как сейчас. Дома у неё была ванна с гидромассажем, соляная лампа, японская ширма. А здесь — просто душ на шланге, мыло и жёсткая пахнущая железом вода. Но это было счастье. Чистота. Возможность смыть с себя страх, пот, дорожную пыль.

Кристина мылась долго. С наслаждением намылила свои густые волосы — дважды. Насухо вытерлась полотенцем. Надела чистое бельё — большое, непривычное. Платье — лёгкое, прохладное, пахнущее чем-то травяным.

Новые тапочки согревали босые ноги.

Она вышла из душевой и посмотрела на старые вещи, которые остались лежать на полу.

По привычке Кристина хотела оставить их — пусть бабушка заберёт, постирает. Как было дома: Лида всё унесёт, почистит, погладит, положит в шкаф. Но Лиды здесь нет. Горничных нет. Никого нет.

— Привычка, — буркнула она себе под нос.