Рэй Харт – Горячий сын моей подруги (страница 1)

Рэй Харт

Горячий сын моей подруги

Пролог.

«Взрослые никогда не скучают?»

Я не верю в судьбу. Ни в знаки, ни в предопределение, ни в эту чушь про «встречи, которые меняют жизнь». Жизнь меняют только собственные идиотские решения. И у меня за плечами их было достаточно, чтобы знать: Вселенная равнодушна. Она не рисует тебе стрелок на асфальте, чтоб подсказать правильное направление.

Поэтому, когда таксист высадил меня у знакомых ворот, я думала только о трёх вещах.

Адская жара. Бутылка белого вина, которую я везла в подарок. И томная пустота внутри — та самая, что появляется после развода, когда понимаешь: десять лет брака растворились, как аспирин в стакане воды. Остался только горький и противный осадок на дне.

Лариса ждала на крыльце. Моя подруга — единственная, кто не твердил «я же говорила», когда мой бывший муж укатил в закат с молодой и упругой фитнес-тренершей. Лара просто прислала мне билет на самолёт.

«Прилетай, Мариш. Подышишь морским воздухом. Море будет принадлежать только нам троим — тебе, мне и бокалам с алкоголем в наши руках».

Как я могла отказать лучшей подруге, в её просьбе?

Я вылезла из машины, и греческий август ударил мне в лицо всем, чем мог. Олеандры за забором пахли горьким миндалём. Цикады надрывались так, будто оплачивали ипотеку своим голосом. А за спиной у Ларисы — в дверях террасы — стоял он.

Я не узнала его сначала. Потому что в моей памяти Платон остался тем девятилетним пацаном с оттопыренными ушами и смешными веснушками на щеках. Тем, кто показывал мне коллекцию камушков с пляжа. Тем, кто спрашивал: «Тётя Марина, а правда, что взрослые никогда не скучают?»

Сейчас он заполнял собой дверной проём.

Я не преувеличиваю. Сто девяносто сантиметров! Или чуть меньше. Но когда кто-то стоит так, будто дверь сделана под него — это замечаешь. Широкие плечи, обтянутые серой хлопковой футболкой. Руки. Боже, руки — с чёткими венами, спускающимися от локтей к запястьям. Загар. Такой ровный, средиземноморский — не пляжная полосатая пестрота, а сплошное золотистое полотно на коже.

Лицо он поднял — и я увидела глаза. Тёмные. Как маслины, вымоченные в вине. В них не было детского интереса. Только любопытство. То самое, опасное — когда мужчина смотрит на женщину не как на «мамину подругу», а как на...

Не додумывай, Марина. Прошу, остановись!

— Марина! — Лариса обняла меня с такой силой, что я едва не выронила пакет с вином. — Ты! Наконец-то! Два года! Два грёбаных года, мы не виделись!

— Ларис, ты меня задушишь, — прохрипела я, но не менее крепко, обняла в ответ. От неё пахло выпечкой и тем самым греческим пирогом с фетой, который она делала лучше всех в мире.

— Иди сюда, — подруга отстранилась, сжала мои плечи, оглядела с головы до ног. — Господи, ты вообще не меняешься. Та же талия. То же лицо. Я завидую, чёрт возьми!

— Лара, прекрати.

— Правда. Тридцать восемь? Да ты на свои тридцать не тянешь.

— Ты льстишь мне.

— Я серьёзно. — Она обернулась. — Платон! Иди поздоровайся. Ты же помнишь тётю Марину?

Он сделал шаг вперёд, и я почувствовала — физически, животом — смещение воздуха. Это глупо. Воздух не может смещаться, когда идут на встречу. Но в груди стало теснее.

Он смотрел сверху вниз. Почти на две головы выше, хотя я в босоножках на каблуке, он в сандалиях, но разница очень сильно чувствовалась.

— Конечно, помню, — протянул он, с полуулыбкой.

Этот голос. Я ожидала услышать юношескую ломкость, хрипотцу переходного возраста. Вместо этого — низкий, обволакивающий баритон. Как будто Платон, был вдвое старше своего возраста.

Он протянул руку. Но не ладонью для рукопожатия — а раскрытой, запястьем вверх. Жест, которого я не видела ни у одного взрослого мужчины, не то что у парня его возраста.

— Здравствуйте, тётя Марина.

«Тётя».

Правильно. Всё правильно, идиотка! Ты на девятнадцать лет старше. Ты носила его на руках, когда у него резались зубы. Ты вытирала ему сопли и клялась Ларисе, что «мальчики перерастут все свои капризы».

Я вложила свою ладонь в его. Пальцы сомкнулись — не сильно, не слабо. Именно так, как держат, то чем заинтересованны.

— Здравствуй, Платон, — выдохнула я почти ровно. — Ты так вырос.

Вырос? Кретинка. Он не вырос. Он выстрелил. Взорвался. Переписал заново всё, что я знала о подростках, которых видела последний раз десять лет назад.

— А мне казалось, тётя Марина, что для тебя я навсегда останусь маленьким, — угол его красивых губ дёрнулся вверх.

Лариса уже тащила чемодан в дом, не глядя на нас. И правильно. Если бы она посмотрела на моё лицо в ту секунду, она бы что-то сразу заметила.

И этого не должно было случиться!

Я отдёрнула руку первой.

— Помоги с сумками, Платон.

— Конечно, — кивнул он. — Тётя Марина.

Трижды повторил слово «тётя» за две минуты. Будто пробовал его на вкус. Будто проверял — как оно царапает ухо.

Моё ухо.

Глава 1. Дверной проём

Дом Ларисы и Янниса — это не дача в подмосковном посёлке. Это внушительное строение из белого камня, которое лепится к скале как ласточкино гнездо. Терраса висит над морем так, что в шторм брызги долетают до перил. Комнаты — лабиринт из узких коридоров и неожиданных ступенек. Греция. Здесь всё построено для того, чтобы ты спотыкался и хватался за стены. Или за руки людей.

Мою комнату определили на втором этаже, окнами на запад. Яннис, муж Ларисы, втащил чемодан, чмокнул меня в щёку своей колючей щетиной и скрылся так же быстро, как появился. Хороший мужик. Но совершенно тихий. В своё время я удивлялась, как такая огненная и темпераментная женщина, как Лара, уживалась с ним целых двадцать лет. Но греческие браки — это отдельная тема. Там женщины командуют, а мужчины делают вид, что так и должно быть.

Я разобрала вещи. Разложила кремы на туалетном столике. Поправила постель, ведь даже в гостях я не выношу смятой простыни. Достала книгу, которую везла специально, чтобы прочитать в этом незапланированном отпуске. Поставила бутылку воды на прикроватную тумбу, рядом с книгой.

В общем, делала всё, чтобы не думать о том, как Платон смотрел на мою руку в своей.

Глупо. Он ребёнок. Сын подруги. А тебе, через два года стукнет сорок.

Но тело предательски реагировало. Его горячие ладони — тепло длинных пальцев. Его взгляд, который упёрся мне между лопаток, когда я проходила мимо него в прихожей. Я всё видела в зеркало.

В дверь постучали. Коротко. Два удара.

Тук-Тук.

— Заходи, Лар, — крикнула я, доставая из косметички мицелярную воду.

Дверь открылась. Вошёл Платон.

Вот чёрт!

— Мама просила принести тебе и передать, — он держал в руках поднос, на котором стояла тарелка со спелой дыней и стакан с чем-то оранжевым, — что ужин через час. И это тоже тебе. Сок из спелых апельсинов. Я сам выжимал.

— Спасибо, Платон. Мог и просто позвать вниз.

— Мог. — Он поставил поднос на комод. Отошёл на шаг и не ушёл. Встал прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел, как я ищу салфетки.

Так смотрят не на «тёть». Так сморят на новый автомобиль соседа, который ты хотел купить.

— Ты хотел что-то ещё?

— А должен хотеть?

— Ты стоишь в дверях моей спальни.

— Твоей спальни? — Он приподнял густые тёмные брови. — Это комната для гостей, тётя Марина. Она — общая. Просто сейчас ты в ней будешь спать.

Я повернулась к нему лицом. Взяла себя в руки — буквально, сложив локти замком. «Не показывай ему, что тебя это задело. С этими мальчишками только так. Они чувствуют неуверенность женщины за версту».

— Твоя мама говорила, ты учишься в Салониках. На кого?

— Бизнес-информатика.

— Тебе подходит.