Рэй Харт – Горячий сын моей подруги (страница 4)

— Извинения приняты, — коротко бросила я.

— Вот так просто?

— А что ты хотел? Чтобы я устроила сцену? Потребовала, чтобы твоя мать выпорола тебя?

Он фыркнул. Фыркнул — как нормальный девятнадцатилетний парень, а не тот опасный мужчина, которым он притворялся в темноте.

— Мать меня уже давно не порола.

— Жаль, — я взяла свой стакан с водой, сделала глоток и улыбнулась. — Тебе бы не помешало.

— Ты так считаешь?

Я посмотрела на него поверх стакана.

— Я считаю, Платон, что ты играешь во взрослого. И делаешь это хорошо. Но игра и реальность — это совсем разные вещи.

Он наклонил голову, рассматривая меня так, будто я только что сказала что-то очень интересное.

— А ты, тётя Марина, считаешь, что взрослость — это когда перестаёшь хотеть?

— Взрослость — это когда умеешь отличать «хотеть» от «стоит ли».

— И вчера ты решила, что не стоит?

Вопрос повис в воздухе. Я могла солгать этому несносному мальчишке. Могла сказать «да». Могла встать и уйти, оставив его одного с его самоуверенностью.

Я не сделала ничего из этого.

— Я решила, что нам стоит сначала выяснить, — сказала я, ставя стакан на стол, — кто из нас на самом деле кого проверяет на прочность.

Он молчал несколько секунд. Потом его губы тронула та самая полуулыбка — не широкая, не наглая, а скорее заинтересованная.

— Хорошо, — протянул он. — Давай выяснять.

Встал и ушёл в дом, оставив меня на террасе.

Стакан дрожал в моей руке. Я поставила его, прежде чем вся вода расплескалась.

«Кто кого проверяет?

Господи, Марина. Ты что, только что сама напросилась?»

Глава 3. Врушка

Мы не говорили с Платоном следующие два дня.

Вообще. Ни слова. Ни взгляда, который длился бы дольше положенного. Я стала экспертом по уклонению — поворачивалась боком, когда он входил в комнату, выходила из-за стола, если он садился рядом. Лариса по-прежнему ничего не замечала. Яннис — тем более. У них была своя счастливая жизнь, без эмоциональных потрясений.

Греческая жизнь двигалась медленно, как улитка. Утро — море. День — сиеста. Вечер — долгий ужин на террасе, где я пила белое вино, смотрела на огни дорогих яхт и делала вид, что меня не разрывает изнутри.

На третий день я сдалась.

Это случилось вечером. Лариса с Яннисом ушли в гости к соседям — те самые, у которых было четверо детей. Платон остался дома — «мне нужно доделать курсовую», пояснил он. Я тоже могла пойти с ними. Меня звали. Но я вежливо отказалась.

— Устала, — соврала я. — Хочу лечь пораньше.

Лариса чмокнула меня в щёку и ушла, оставив дом на нас двоих.

Я сидела на террасе, закутавшись в кардиган — вечера здесь были прохладными, обманчивыми после дневного пекла. Передо мной стоял бокал, кажется, уже третий. Я пила быстрее обычного. Потому что нервы были натянуты, как струны, и алкоголь был единственной вещью, которая могла их ослабить.

Платон вышел через час. Сел напротив, на перила террасы, свесив ноги вниз. Опасный мальчишка. Одно неверное движение — и два метра вниз, на камни.

— Сладкое? — спросил он, кивнув на моё вино.

— Полусухое.

— Я про тебя.

Я не ответила. Потому что не знала, ответить честно или продолжать защищаться.

— Два дня, — сказал он тихо. — Ты два дня меня избегаешь.

— Ты считал?

— А ты бы не стала?

Вот тут он меня поймал. Я считала каждый раз, когда мы оказывались в одной комнате. Каждый его шаг, каждый поворот головы. Я запоминала, как падает свет на его ключицы, когда он наклоняется за чем-то. Как двигаются лопатки под футболкой. Как пахнет его кожа, когда он проходит мимо — в двух шагах от меня.

Я безумно его хотела.

— Платон, — пробормотала я, глядя на море. — Это не приведёт ни к чему хорошему.

— А что такое «хорошо»?

— Когда безопасно. Это именно то, о чём не придётся жалеть потом.

— Ты часто жалеешь о том, что делаешь?

— В молодости я редко думала об этом. Сейчас сожаление — мой постоянный спутник.

Сын Ларисы ловко спрыгнул с перил. Приземлился бесшумно, как кошка. Сделал шаг ко мне. Потом ещё один.

Я не отодвинулась ни на сантиметр.

— Ты боишься, — протянул он.

— Умные люди всегда боятся.

— Марина. — Он сказал моё имя без «тёти». В первый раз за всё моё время проведённое здесь. И это прозвучало так, будто раздел меня донага. — Посмотри на меня.

Я посмотрела. И я повиновалась. Потому что в его голосе была сила, которая не терпела отказа. Не грубость. А власть. Та, которую он, возможно, даже не осознавал.

Он стоял так близко, что я чувствовала жар его тела. Его лицо находилось в полуметре. Я видела каждую родинку. Каждую длинную ресницу. То, как его зрачки расширены. Желание или интерес? Или то и другое?

— Я не хочу играть, — выдохнул он. — И я давно не ребёнок, которого ты помнишь. Я мужчина. И ты это видишь. Иначе бы не сбегала от меня все эти дни.

— Я не сбегала.

— Сбегала. — Он поднял руку и коснулся моего подбородка — кончиками пальцев, почти невесомо. Заставил поднять лицо выше. — Ты сбегала, потому что боялась. А сейчас, ты почему то не уходишь.

«Потому что я выпила. Потому что твоих родителей нет дома. Потому что я вдруг, нахрен, устала быть ответственной взрослой женщиной, которая всегда знает, что правильно, а что нет».

— Чего ты хочешь, Платон?

— Скажи, что я тебе не безразличен. Скажи, что думала обо мне все эти ночи. Что просыпалась и не могла заснуть. Так же как я.

— Ты не можешь...

— Могу. — Его пальцы скользнули с подбородка на шею — туда, где бился пульс. И я знала, что он его чувствует. Мой пульс стучал как бешеный. — Потому что я чувствую то же самое.

Я закрыла глаза. Это была ошибка. Потому что без зрения обострилось всё остальное. Его дыхание на моей щеке. Запах его молодого и сильного тела. И тепло. Боже, какой от него шёл жар.

— Поцелуй меня, — выпалила я. И сама не поверила, что произнесла это вслух.

Тишина.

Я удивлённо открыла глаза. Платон не двинулся. Он смотрел на меня — и в этом взгляде было что-то, что я не могла прочитать.