Рэй Брэдбери – Зеленые тени, Белый Кит (страница 57)

А потом, под музыку «Прекрасного острова Инишфри», я стянул кепку и шарф, запрятал свои лавры под кресло и медленно, с вожделением, без всякой суеты и спешки, прошел мимо Снелла-Оркни с его канареечной компанией и тихо погрузился в кресло...

Время расставания наступило незаметно.

— Но, ей-богу, — сказал Тималти, — вы же только что приехали!

— Мы нашли то, за чем пришли, сказали свое слово и посмотрели на ваш потрясающий спринтерский забег, за что премного вам благодарны. Нам ни к чему задерживаться дольше, — заявил высокий грустный счастливый пожилой юноша. — Цветам пора в теплицу... а то увянут за ночь. Мы всегда летим, несемся вприпрыжку, скачем. Мы в вечном движении.

Аэропорт потонул в тумане, и канарейкам ничего не оставалось, как заточить себя в клетку парома «Дан-Лэри», отходившего вечером в Англию, а я и постояльцы Финнова паба остались на пристани и смотрели, как те отплывают. Вон они, все шестеро, на верхней палубе, машут нам руками, а вот мы — Тималти, Нолан, Гэррити и остальные — машем снизу. А когда паром прогудел и отвалил, Главный Птичник кивнул, всплеснул правой рукой, и все запели: «По городу Дублину шел я впотьмах. Двенадцать пробили часы. И видел, как косу плетет при свечах дева небесной красы».

— Боже мой, — сказал Тималти, — вы слышите?

— Они же все до единого сопрано! Сопрано! — воскликнул Нолан.

— Не ирландские, а истинные, настоящие сопрано, — сказал Келли. — Черт, что же они раньше не сказали? Если б мы знали, то могли бы наслаждаться их пением целый час до отхода.

Тималти кивнул и добавил, слушая, как мелодия плывет над волнами:

— Непостижимо. Невероятно. Как мне не хочется, чтобы они уезжали! Подумать только: сто лет, если не больше, люди твердят, что они все исчезли. Но теперь вернулись, пусть даже совсем ненадолго!

— Кто исчез? — спросил Гэррити. — Кто вернулся?

— Ну как же, — сказал Тималти, — эльфы с феями, конечно; они когда-то населяли Ирландию, а теперь их не осталось. Они заглянули к нам сегодня, и у нас изменилась погода. Теперь вот снова покидают нас, а некогда обитали здесь всегда.

— Помолчи! — прикрикнул Килпатрик. — Лучше слушай!

И мы, девять мужчин на краю причала, слушали, а паром уходил все дальше, и пели голоса, и стелился туман. Мы решились уйти, только когда паром отошел совсем далеко и голоса растворились во мгле, как благоухание папайи.

Ко времени нашего возвращения в «Четыре провинции» повалил снег, который вскоре превратился в дождь.

Ночь длинных ножей.

Точнее, одного — гильотины.

«Если б я только знал» — как говорил^ герои приключенческих романов.

Когда все было кончено, мне напомнили об Илии, стоящем на сходнях, или как я покупаю карманного Мелвилла в книжном магазине на Беверли-Хиллз и слышу, как та странная женщина пророчит беду: «Не отправляйтесь в это путешествие».

И мой наивный ответ: «Он никогда не встречал никого подобного мне. Может, в этом разница».

Да. Конечно. Вся разница в том, что понадобилось чуть больше времени, чтобы подготовить глупого упрямца к молоту, бритве у горла и подвешиванию на крючок.

Ленин подобных мне простофиль называл «полезные идиоты».

Взять хотя бы персонаж Чаплина. Помните? Он переходит улицу, мимо проезжает грузовик с бревнами и роняет сигнальный красный флаг.

Чаплин его подбирает и бежит за грузовиком предупредить, что они обронили флаг. Тотчас же из-за угла выбегает толпа большевиков, невидимая Чаплину, а он стоит и размахивает флагом вслед грузовику. Появляются полицейские. Скручивают Чаплина, топчут красный флаг, а его колошматят и бросают в каталажку. Толпа, естественно, разбегается. Вот так-то...

Я в Дублине, размахиваю красным флагом перед Джоном. Или я на площади Согласия, куда съезжаются колымаги из Бастилии, и предлагаю ребятам помочь подняться на подмостки гильотины. Только оказавшись наверху, я понимаю, куда попал, прихожу в ужас и падаю вниз в двух частях.

Такова жизнь наивных или тех, кто разыгрывает из себя невинного. Как однажды кто-то сказал мне: «Давай не будем чересчур наивными, ладно?»

Жаль, что я не прислушался к этому совету и не последовал ему однажды ночью в китайском ресторане, затерянном в туманах и дождях Дублина.

Это был один из тех вечеров, когда пророк Илия не помешал мне — как и я не помешал самому себе — слишком много выпить и наговорить Джейку Викерсу, его парижанке и еще трем-четырем гостям из Нью-Йорка и Голливуда.

То был один из тех вечеров, когда казалось: что бы ты ни делал, все безупречно. Один из вечеров, когда все сказанное тобой блестяще, отточенно, предельно остроумно, когда любое вставленное слово взрывает все вокруг, когда окружающие хватаются за бока от хохота, дожидаясь твоего следующего выстрела, и ты не заставляешь себя ждать, пока все не окунутся в теплую ванну веселья и вот-вот грохнутся на пол, корчась от твоей гениальности, накаленного до предела несусветного юмора.

Я сидел и слушал, как мой язык болтает, прицеливается и стреляет, и был ужасно доволен своим комическим даром. Все смотрели на меня и на мой язык, подмоченный алкоголем. Даже на Джона действовали мои дикие вылазки в область дружеского издевательства и осмеяния. У меня были припасены перлы для каждого сотрапезника, и, подобно встречающимся иногда в жизни специалистам-почерковедам, которые по нашей линии волос, бровям, подергиванию ушей, раздуванию ноздрей и оскалу зубов узнают больше, чем можно прочесть в наших горациевых звездах или на грифельной доске, — подобно им, я полагался на очевидное. Если мы не выдаем себя своим почерком, одеждой или запахом алкоголя, нас выдает наше дыхание, или малейший кивок, или покачивание головы, когда специалист по почерку вынюхивает, чем мы полоскали рот или выйдет ли из нас гений. Итак, выстроив своих друзей у стенки, я расстреливал остротами их привычки, позерство, претензии, возлюбленных, творческие достижения, недостаток вкуса, непунктуальность, ненаблюдательность. Я надеялся, что все делается мягко и в дальнейшем не останется ни шрамов, ни ссадин. Так что я сверлил дыры в масках и личинах, насыпал туда серу и поджигал. После взрыва оставались чумазые физиономии, но обходилось без оторванных пальцев. В какой-то момент Джейк возопил:

— Остановите его, кто-нибудь!

Ибо следующей жертвой я наметил самого Джона.

Я повременил, чтобы собраться с духом. Все приглушили свой взрывной смех и уставились на меня горящими глазами, требуя продолжения. Настал черед Джона. Гвозди его!

И вот я сижу рядом с моим героем, моей любовью, моим замечательным, добрым, отменным, утонченным другом, и неожиданно хватаю его за руки:

— Джон, ты знал, что я тоже один из величайших в мире гипнотизеров?

— Неужели, малыш? — засмеялся Джон.

— Э-э! — закричали все.

— Да, — сказал я. — Гипнотизер. Величайший в мире. Кто-нибудь, наполните мой стакан.

Джейк Викерс налил мне джину.

— Пей до дна! — завопили все.

— Пью, — сказал я.

«Нет», — прошептал кто-то внутри меня.

Я сжал запястья Джона:

— Я собираюсь загипнотизировать тебя. Не бойся!

— Тебе не напугать меня, малыш, — сказал Джон.

— Я собираюсь помочь тебе решить одну проблему.

— Какую же это, малыш?

— Твоя проблема... — Я внимательно посмотрел на его лицо и напряг мозги. — А, вот в чем твоя проблема.

Неожиданно у меня с языка слетело:

— Я не боюсь лететь в Лондон, Джон. Я не боюсь. Боишься ты. Ты боишься.

— Чего же я боюсь, Г. У.?

— Ты боишься парома «Дан-Лэри», который ходит ночью по Ирландскому морю по огромным волнам в мрачные шторма. Ты этого боишься, Джон, поэтому говоришь, что я боюсь летать, а на самом деле это ты боишься моря, судов, штормов и длинных ночных рейсов. Так, Джон?

— Ну, раз ты говоришь, малыш, — ответил Джон, натянуто улыбаясь.

— Ты хочешь, чтобы я помог тебе с твоей проблемой, Джон?

— Помоги ему, помоги, — сказали все хором.

— Считай, что тебе помогли. Расслабься, Джон. Расслабься. Не бери в голову. Спи, Джон, тебе уже хочется спать? — бормотал я, и шептал, и возвещал.

— Ну, если ты так говоришь, малыш, — сказал Джон.

Его голос не был весел, ну, может, вполовину, глаза бдительны, сжатые мною кисти рук напряжены.

— Стукните его по голове кто-нибудь! — воскликнул Джейк.

— Нет-нет, — засмеялся Джон. — Пусть продолжает. Давай, малыш, гипнотизируй меня.

— Ты уже в трансе, Джон?

— На полпути, сынок.

— Дальше, Джон. Повторяй за мной: «Это не Г. У. боится летать».

— Это не Г. У. боится летать...

— Повторяй: «Это Джон боится треклятого непроглядного ночного моря и тумана на пароме из Дан-Лэри в Фолкстон!»