Рэй Брэдбери – На суше и на море - 1965 (страница 59)
Свидетели… Карабанов открыл сощуренные глаза. Нет, не свидетели они. Они должны стать судьями. Он хотел сказать об этом Саше, но промолчал.
— Спи.
— У тебя есть бумага и карандаш? — спросила вдруг Саша.
— Зачем тебе?
— Я, может, не дойду, — медленно сказала она.
— Бумаги нет, — подумав, ответил Карабанов. — Вот только документы Боева. А вообще-то ты брось… Может, вертолет ночью пролетит. Зажжем сушняк…
Саша усмехнулась одними губами.
— А вдруг… — сказала она. — А вдруг… Давай хоть документы. Сердце я надорвала. Сожмется, а разжаться сил нет… Словно и не мое.
Она взяла из рук Карабанова пачку стянутых резинкой бумаг. В темноте их руки встретились. Рука Саши была холодной, как будто она только что вынула ее из родниковой воды. Карабанов повернулся на бок и сразу же провалился в забытье…
Карабанов вздрагивал всем телом. И во сне он шел. Саша смотрела в звездное небо. Потом поднялась и села. Неторопливо сдернула с документов Боева резинку и стала перебирать бумаги. Здесь был и огрызок карандаша. Тихо сопел Харитон.
Неслышный, лежал в трех шагах под лиственницей Назаров.
Таким людям, как он, Саша всегда привыкла подчиняться. Только сильных людей уважала она и завидовала им.
Когда-то научилась блатным песням, словечкам и, если ей казалось, что ее притесняют, намекала, что у нее темное прошлое. Действовало. Защищалась, как могла, прикидывалась…
Почему ее до сих пор никто не упрекнул, что она побежала первая? Почему молчат? Почему простили ей и не прощают Назарову?
И она вдруг поняла. Все знали, что она слабая. Даже когда притворялась… Не по ней была жизнь на суровой земле. Страх жил у нее в душе. А Назаров не имел права бояться. Он отвечал за всех. Он начальник… А ей простили…
От этой мысли Саше захотелось тихонько заплакать, тихо-тихо, чтобы защемило сердце.
Сильными сегодня оказались другие, не те, перед которыми она всегда преклонялась.
Саша хотела вспомнить что-нибудь очень хорошее и не смогла. «Сашка, ягодка горькая…» — говорила ей в детстве мать… Она зажмурилась и решила больше ни о чем не вспоминать.
Здесь, на водоразделе, под низкими звездами, она перечеркнула прошлое. Ей вдруг представились места, где сегодня прошел огонь. Пусто и мертво было там. Нужны дождливая осень, снежная зима, весна с добрым солнцем, чтобы на месте пожарища появились первые ростки. Если бы гроза была не сухая, а с дождем… Тайгу бы просто омыло и выломало бы сушняк. Пройдет десять — двадцать лет, пока снова встанет на гари тайга. Слишком долго ждать.
Саша вздохнула. Ощупью раскрыла первый попавшийся документ из боевской пачки. Стиснув зубы, она стала писать. Потом спрятала книжицу в лохмотья штормовки и долго слушала, как журчат близкие звезды. Слабело тело, и чаще стало замирать сердце. Жгучая тоска охватила ее, и она закрыла глаза ладонями.
Потом, преодолевая слабость и напрягаясь, чтобы не дрожал голос, она сказала:
— Назаров. Не вздумай чего-нибудь… Я всю ночь спать не буду… Задушу собственными руками, если что.
Назаров молчал. Наверное, спал.
Тогда Саша легла лицом вниз и вытянула вдоль тела руки.
Ночь была страшной. И этот ветер, шевелящий в небе невидимые кроны деревьев, и безлунная ночь, полная торопливо мигающих звезд, — все пугало.
Надо было заснуть, а Назаров не мог. Ворочалась в темноте Саша. От земли пахло гниющей хвоей. Наломать бы лапника, но было трудно шевелиться, корежила тело боль.
Назаров все больше ожесточался. Не было привычного спокойствия, он напрягал всю волю, но оно не возвращалось. Невыносимо болел ушибленный бок, и Назаров чувствовал, как наливается жаром тугая опухоль вокруг раны.
Ему захотелось вскочить, броситься к тем троим, упасть на колени и просить, просить, чтобы не оставили в тайге, чтобы спасли жизнь, а там что бог даст… Раньше Саша говорила: «Серафим Иванович! Вы больше всех работаете… За всех нас. Вот поэтому… вам лучшее…» А сейчас? Совсем другая. Словно и не она… И сверток отобрала…
Назаров больше не думал просить этих троих о чем-либо. Снова захлестнула душу злоба. Зачем отобрали сверток? Десять потраченных лет, десять лет ожиданий, надежд. Теперь суд и… тюрьма. А он не птица феникс. Он не возродится из пепла…
Назаров разжал кулаки и пошарил вокруг себя. Прямо в ладонь лег острый камень. Нужно только встать, подкрасться, и… не будет никаких свидетелей, все пойдет по-старому, он легко оправдается.
Вспотели ладони. Он понял, что здесь у него ничего не выйдет, здесь уже нельзя притворяться сильным, как не смог он на пожаре. Просто он всегда, в любом случае хотел только выжить.
Назаров отбросил камень.
И внезапно ему пришло в голову, что, если бы заветная папка была у него, он смог бы оправдаться, хоть частично.
Он сказал бы: «Спасал документы. Да, был страх. Растерялся… Человек ведь…» Если бы папка была у него… Теперь он ни за что не отдал бы ее.
И, повинуясь мучительному, непреодолимому желанию выжить, любой ценой, во что бы то ни стало, он медленно, открыв от напряжения рот, пополз.
Саша лежала с краю. Назаров знал это, он не мог ошибиться. Папка была у нее. Крепко спали Харитон и Карабанов. Саша лежала вниз лицом.
Назаров пошарил вокруг. Папки не было. Он на секунду замер, затаился, распростершись на земле, мучительно соображая, где искать, и вдруг догадался. Под себя положила Саша папку.
Назаров зажмурился, рывком протянул руку, жадно сунул ее под Сашину грудь и вдруг, еще не понимая, что произошло, в диком ужасе отпрянул прочь.
Он зажал рот ладонью, чтобы не закричать, и, поднявшись с земли, попятился в темноту…
Карабанов проснулся сразу, как и заснул. Холодное небо висело над тайгой. Гасли звезды.
Он пошевелил рукой, и это легкое движение отозвалось во всем теле нестерпимой болью. Через полчаса надо вставать. Будет светло, и можно снова идти. Карабанов хотел разбудить Сашу, Харитона, но передумал. Очень тихо лежали они рядом и крепко спали.
Карабанов стал прикидывать, сколько осталось до базы. Хотелось есть. Он лег на живот и надрывно закашлялся. Острая боль разодрала грудь, и от нее на секунду остановилось сердце. И Карабанов вспомнил, что вчера, когда выводил из огня Назарова, ударился в дыму о лиственницу.
А до базы было далеко. Может два, а может, три дня пути, и кто знает, дойдут они до нее или нет. Тайга не умеет шутить…
Карабанов подумал, что смертельно устал от этих бесконечных скитаний, от забот и дум о завтрашнем дне. Почему одни могут жить на месте, жить спокойно, а другие всегда куда-то спешат? Вода и огонь, холод и голод на пути… Те, кто живет спокойно, знают об этом только по книжкам. Они приходят на покоренную землю самыми последними… И он, Карабанов, уходил на новые места, в бездорожье, когда приходили они. Он не любил покоя, а может быть, просто не умел жить устроенно.
Он провел ладонью по лицу. Щеки были жесткие, как наждачная бумага.
— Саша, — сказал он, — слышишь, Саша, вставай.
Саша молчала. И Карабанов не решился ее тревожить и стал ждать солнца.
Он задремал, а когда проснулся, на зубьях тайги лежало желтое, как яичный желток, и наливалось синевой небо. Харитон уже не спал, смотрел в землю, о чем-то думал. Карабанов охнул от натуги, тоже сел и зажмурился. Кружилась голова.
— Буди Сашу, — сказал Харитон, не поворачивая головы. — Пора идти…
— Дойдем ли? — с тоской спросил Карабанов.
Харитон помолчал, потом сказал угрюмо:
— Дойдем…
— Тайга страшная…
Харитон кивнул, стал рассматривать свои ладони.
И тогда Карабанов легонько толкнул Сашу. Плечо у нее было деревянно-твердым и на затылке блестела роса…
Умерла ночью Саша, тихо умерла. Видно, не выдержало сердце.
И не отводя от нее глаз, задыхаясь от отчаяния, Карабанов глухо сказал:
— Подлая собака… Назаров… Слышишь…
Карабанов осекся, охнул и застонал совсем тихо. Назаров молчал.
— Молчишь?.. А как ты ответишь?.. Что ответишь?.. Каким судом тебя?..
Снова молчал Назаров. Харитон положил на плечо руку.
— Не надо, Сергей, — вздрагивая, сказал он. — Будет все… Потом…
Карабанов обхватил колени руками. Бессильная ярость душила его, дрожали крепко сцепленные пальцы. Судорога передернула тело.
Было страшно то, о чем он подумал. Имел ли он право так поступать? От чьего имени?
Он увидел всех, с кем еще вчера спал в одной палатке, с кем делил хлеб. А он, Назаров, убил их своей трусостью, подлостью. Кто за них отомстит?