Рэй Брэдбери – Из праха восставшие (страница 9)
Он побежал. За ним по пятам мелко бежала мышь и крупно – Ануба. На полпути к Дому зеленая клеенка, павшая с ясного звездного неба, бросила его навзничь и придавила к земле крылом.
– Тимоти. – Эйнаровы крылья гремели, как литавры. Тимоти, крошечный наперсток, был воссажен на дядюшкино плечо. – Выше нос, племянник. Тебе предстоят куда лучшие игры. Наш мир мертв. Он тускл и сер, как изветренное надгробье. Жизнь, она лучше для тех, кто живет меньше, – дороже за фунт, дороже за унцию.
С полночи и дальше дядюшка Эйнар летал с ним по всему Дому, петляя из комнаты в комнату, взрывая воздух веселыми песнями. Они спустили вниз Тысячу-Раз-Пра-Прабабушку, туго спеленутую египетским саваном, коконом из сотен витков полотна, накрученных на ее хрупкие археоптериксные кости. Молча она стояла, как огромный черствый батон тысячелетнего нильского хлеба, ее синие глаза сверкали искрами мудрого беззвучного огня. В предрассветный завтрак ее водрузили во главе стола и увлажняли пыльный, иссохший рот крошечными каплями невероятных вин.
Ветер крепчал, звезды сияли, танцы быстрели. Бессчетные мраки бурлили, кипели, бесследно пропав, вновь появлялись.
Потом играли в «Музыкальные гробы». Гробы уложили в ряд, играющие ходили вокруг них по кругу под звуки флейты. Замолкала флейта, все бросались занять ближайший гроб, кому-то гроба не хватало, и он выбывал, затем один гроб забирали, и снова пела флейта. Убрали второй гроб, четвертый, восьмой, в конце концов остался только один. Тимоти настороженно кружил вокруг него на пару со своей призрачной кузиной Робертой. Флейта смолкла. Тимоти бросился к полированному ящику, как суслик к спасительной норке, но Роб оказалась проворнее. Аплодисменты.
Смех и болтовня.
– А как там Эйнарова сестричка, та, которая с крыльями?
– На той неделе Лотта пролетала над Персией, и ее сбили стрелами. Птица для шахского пира. Ничего себе птичка!
Их смех был как порыв ветра.
– А Карл?
– Тот, что живет под мостами? Бедняга Карл. Ни в одном уголке Европы нет ему пристанища. А все эта глупая мода кропить восстановленные мосты святой водой. Карл стал бездомным бродягой. Это просто ужас, сколько теперь беженцев.
– Верно! Так что же, неужели
– Слышите?
Все смолкли и замерли. Далеко-далеко, в поселке, церковные часы отбивали шесть утра. Семейная Встреча закончилась. В такт ударам часов стоголосый хор начал песню, рожденную много столетий назад. Дядюшки и тетушки встали в круг и обняли друг друга за плечи; они пели, а там, в холодной утренней дали, часы пробили все положенные шесть раз и замолкли.
Тимоти пел.
Он не знал ни слов, ни мелодии, и все же он пел – и слова, и мелодия получались безукоризненно совершенными и прекрасными.
Когда песня кончилась, Тимоти вскинул глаза к Высокому Чердаку, обители египетских песков и снов.
– Спасибо, Сеси, – прошептал он.
Дунул ветер. Ее голос эхом отозвался у него во рту:
– Ты простишь меня?
– Да, Сеси, – сказал Тимоти. – Я прощаю тебя.
Затем он расслабился, позволил своему рту двигаться, как тот хочет, и полилась новая песня.
На долгие прощания времени не было. Мать и отец, торжественные и счастливые, стояли у двери и целовали каждого отбывающего в щеку. Небо на востоке порозовело и стало быстро светлеть, поднимался холодный ветер. Гостям предстояло лететь на восток, обгоняя солнце, и путь предстоял ох какой неблизкий. Скорее, молю вас, скорее!
Тимоти снова прислушался к голосу, звучавшему в его голове, и сказал:
– Да, Сеси. Мне бы очень хотелось. Спасибо.
И Сеси начала его переносить то в одно, то в другое тело. Для начала он оказался внутри престарелой кузины, глядел на мать сквозь прорези на ее сморщенном, как печеное яблоко, лице, прижимал к сухим губам ее длинные белые пальцы; поклонившись отцу, он шагнул за порог и рассыпался ворохом сухих листьев, ветер подхватил его, взметнул вверх и понес на запад, над просыпающимися полями.
Мгновенье – и он уже раскланивался с отцом и матерью, глядя на них глазами кузена Вильяма.
Легкий, как клочок тумана, кузен Вильям поскакал по дороге, его глаза горели красным огнем, густой мех серебрился в свете занимающегося утра, сильные, с мягкими ступнями лапы отталкивались от стылой земли часто и уверенно. Доскакав до вершины холма, он не стал спускаться в низину, а высоко подпрыгнул и полетел.
А затем Тимоти столь же неожиданно внедрился в перепончатую, как огромный зонтик, фигуру дядюшки Эйнара, только-только подхватившего на руки маленькое, почти невесомое тельце, глядя сквозь его веселые, хитро прищуренные глаза.
– Ну, Тимоти, будь хорошим мальчиком. До скорого свидания!
В жестяном громе огромных перепончатых крыльев, быстрее, чем подхваченные ветром листья, быстрее, чем колючий шар перекати-поля, несущийся по скошенному осеннему лугу, так быстро, что земля внизу слилась в стремительно мелькающее марево, а небоскат с последними угасающими звездами опасно перекосился, песчинкой во рту дядюшки Эйнара Тимоти мчался к далекому темному горизонту…
И – с неба на землю – упал в собственную плоть.
Крики и смех почти уже стихли. Те гости, кто еще не улетел, обнимались, и плакали, и думали о том, как быстро суживается, усыхает доступный для них мир. Было время, когда Семейные Встречи проводили ежегодно, а теперь от праздника до праздника проходят десятки и десятки лет.
– Ну что ж, – крикнул кто-то, – увидимся в Сейлеме[5] в две тысячи девятом году!
Сейлем. Оцепеневший мозг Тимоти медленно, со скрипом осознавал это слово. Сейлем – две тысячи девятый год. И там будут дядюшка Фрай, и Бабушка, и Дедушка, и Тысячу-Раз-Пра-Праба-бушка в ее ссохшемся коконе. И мать, и отец, и Сеси, и все остальные. А вот он – проживет ли
Новый, прощальный порыв ветра, и все они умчались – трепещущими полотнищами и шустрыми зверьками, сухими листьями и мрачными широкогрудыми волками – к полночному вою на луну и дневкам в норах, к закатам и рассветам, снам и пробуждениям.
Мать притворила дверь.
Отец спустился в подвал.
Тимоти понуро побрел к себе в комнату. Пересекая замусоренную обрывками черного крепа гостиную, он перешагнул через лежавшее на полу трюмо (то самое, с которым играли гости) и увидел в нем свое лицо, бледное, растерянное и смертное. И зябко поежился.
– Тимоти.
Тимоти остановился.
– Сынок, – сказала мать, кладя ладонь ему на лицо. – Мы тебя любим. Мы все тебя любим. Пускай ты не такой, как мы. Мы знаем, что когда-нибудь ты нас покинешь, – и все равно мы тебя любим. А когда – если – ты умрешь, твои косточки ничто не потревожит, мы об этом позаботимся, ты будешь покоиться в мире, я сама буду приходить в каждый канун Дня всех святых и поправлять, если что потребуется.
В подвале со скрипом захлопывались полированные деревянные крышки.
Глава 10
К западу от октября
Эти четыре кузена – Питер, Вильям, Филип и Джек – задержались и после Семейной Встречи. Почему они не спешили улетать? А потому, что над Европой висело хмурое облако меланхолии и скептицизма. Места в Доме не хватало, и их запихали, чуть ли не штабелями, в сарай, который вскорости и сгорел.
Как и все в Семье, они были личностями весьма неординарными. Смешно даже упоминать, что днем они в основном спали, а ночью занимались делами, честно говоря, не совсем обычными.
Отметив, что один из них умел читать мысли, а остальные – летать в компании молний и приземляться подобно осенним листьям, мы лишь краешком, вскользь коснемся их многогранных способностей.
Ну а добавив, что некоторые из них не отражаются ни в каком зеркале, в то время как отражения других могут быть практически любого размера, текстуры и формы, мы попросту повторим досужие сплетни – не слишком, впрочем, удаляясь от истины.
Эти парни и походили на своих дядюшек и тетушек, кузенов и кузин, и отличались от них, как один мухомор в лесу от другого.
Они были практически любого колера, который можно смешать из красок долгой бессонной ночью.
Один из них был молод, а другие могли припомнить времена, когда сфинкс не окунал еще свои грузные каменные лапы в песчаные волны.
И всех их единила страстная, пусть и не совсем бескорыстная любовь к некоторому конкретному члену Семьи.
К Сеси.
Сеси. Именно она была причиной, главной (и, в общем-то, единственной) причиной их задержки. Потому что Сеси полнилась возможностями и обещаниями, как созревший гранат – зернами. В ней были все ощущения всех живых существ, больших и крошечных, близких и далеких. Она была всеми театрами и кинотеатрами, всеми музеями и картинными галереями, современными и прошлыми.
Попроси ее выдернуть у тебя душу, как невыносимо болящий зуб, и зашвырнуть ее в облака, чтобы остыла и успокоилась, и вот душа твоя уже выдернута и парит в холодном туманном просторе.
Попроси ее внедрить вышеупомянутую душу в плотную, упрямую плоть дерева, и наутро ты проснешься и будешь слушать пение птиц, слетевшихся на твою зеленую голову.
Попроси ее, чтобы стать тебе чистым весенним дождем, и вот ты уже льешься на все и всех без разбора.
Попроси, чтобы стать луной; мгновенье – и ты видишь сквозь безразмерную космическую пустоту, как твой бледный свет красит спящие города цветом надгробий и бесприютных призраков.