Рэй Брэдбери – Из праха восставшие (страница 8)

Когда с одной из соседних ферм донесся первый крик петуха, все в Доме застыли, как громом пораженные. Шумное веселье стихло. Колышащиеся, быстро теряющие очертания струйки дыма и тумана сползали по ступенькам в подвал, торопились укрыться на винных стеллажах, в чуланах и ящиках с латунными табличками на до блеска отполированных крышках. Последним в подвал спустился дядюшка Эйнар, он оглушительно хохотал над чьей-то полузабытой смертью, возможно – над своею собственной, а затем улегся в самый большой из ящиков, втиснул по бокам крылья, аккуратно уложил концы их себе на грудь и кивнул. Крышка послушно захлопнулась, оборвав не стихавший все это время хохот; в темном опустевшем подвале воцарилась воистину гробовая тишина.

Тимоти чувствовал себя несчастным, никому не нужным. Все уснули, спрятались от занимавшейся на востоке зари, а он один во всем Доме любил свет и солнце. Страстно мечтая стать таким же, как все, полюбить ночь и тьму, он поднялся по лестнице на самый высокий чердак и сказал:

– Сеси, я очень устал, но не могу спать. Не могу, и все тут.

– Спи, – сказала Сеси и секунду спустя, когда он лег рядом с ней, в ее египетские пески, повторила: – Спи. Слушай меня. Спи, спи…

И Тимоти послушно уснул.

Закат.

Три дюжины длинных, сверкающих темным полированным деревом ящиков сбросили крышки. Три дюжины холмиков пыли, клочьев паутины, эктоплазм зашевелились, запульсировали, чтобы потом – воплотиться. Три дюжины кузенов, племянников, тетушек, дядюшек выплавляли себя из упруго дрожащего воздуха – нос здесь, рот там, пара ушей, руки с оживленно жестикулирующими пальцами, ждущие в нетерпении появления ног, чтобы в окончательно оформленном виде ступить на земляной пол подвала, а тем временем одна за одной открывались бутылки с загадочными надписями, и из них струились не древние вина, но осенние листья, похожие на крылья, и крылья, легкие, как осенние листья, взлетавшие без помощи ног по лестницам, а из остывших печек и каминов валили клубы дыма, где-то играли невидимые музыканты, а невероятных размеров крыса лупила по клавишам рояля, в явном ожидании восхищенных аплодисментов.

Тимоти оказался в самой гуще веселящихся теней и был совсем тому не рад. Им перебрасывались, как мячиком, он попадал то к какому-то жуткому, громоподобно ревущему родственнику, то к полуребенку-полушакалу, то к чему-то такому, для чего не придумано и названия; в конце концов, совершенно отчаявшись, он вырвался из десятков цепких рук и лап и убежал на кухню, в компанию странного существа, сиротливо прижавшегося к оконному стеклу. По стеклу стекали струи дождя, существо хныкало, тяжело вздыхало и все время чем-то постукивало, а потом Тимоти оказался вдруг снаружи, его сек дождь и до костей продувал леденящий ветер, он попытался заглянуть в окно, но там было совершенно темно, свеча, как видно, потухла. И вообще все это празднество сулило ему мало радости. Там танцевали, а он танцевать не умел. Угощались пищей, до которой он боялся и дотронуться, пили вина, о которых страшно и подумать. Тимоти зябко поежился и взбежал на спасительный чердак, к Сеси, крепко спавшей среди своих барханов.

– Сеси, – прошептал он чуть слышно, – где ты сегодня?

Губы Сеси шевельнулись:

– Дальний запад. Калифорния. У широкого синего моря. Рядом с грязевыми ямами, едким дыханием земли и покоем. Я жена фермера, сидящая на крыльце. Солнце уходит за горизонт.

– А что еще, Сеси?

– Слышно, как бормочут грязевые ямы. Из ямы поднимается большой серый пузырь, надутый вулканическими газами, затем пузырь лопается, словно резиновый, и оседает. Получается звук, словно чмокнули мокрыми губами, и запах серы и древнего, глубокого огня. Два миллиарда лет, год за годом, здесь варится динозавр.

– Ну и как он, Сеси, уже готов?

– Вполне готов. – По спящим губам скользнула улыбка. – А теперь здесь, в горах, уже совсем ночь. Я в голове этой женщины, смотрю ее глазами, слушаю тишину. Пролетают самолеты, словно птеродактили с непомерно огромными крыльями. Вдали – паровой экскаватор, тираннозавр, неодобрительно поглядывающий на этих шумных, разлетавшихся к ночи рептилий. Я смотрю и вдыхаю запахи палеозойской стряпни. Покой, покой.

– Сколько ты еще будешь в ее голове?

– Пока я насмотрю, наслушаю, наощущаю достаточно, чтобы изменить ее жизнь. Жизнь в ней не похожа ни на какую другую. Это ущелье с ее домиком, словно юный доисторический мир. Черные горы замыкают его молчанием. Раз в полчаса я вижу проезжающую машину: свет фар скользнет по узкой грунтовой дороге – и снова молчание ночи. День и ночь я сижу на крыльце и смотрю на тени высоких сосен, они ползут, вытягиваются, сливаются в огромную ночь. Я жду, когда мой муж вернется домой. Он никогда не вернется. Ущелье, море, редкие машины, крыльцо, кресло-качалка, я сама, молчание.

– А что теперь, Сеси?

– Я встала, иду к грязевым ваннам. Запах сернистых испарений все сильнее, от него першит в горле. Над головой пролетает птица, кричит. Я в этой птице! Глядя сверху своими новыми, блестящими, как бусинки, глазами, я вижу, как женщина шагнула в грязевую яму! Я слышу звук, словно в грязь бросили большой булыжник! Я вижу, как белая рука исчезает в бурой жиже. Грязь сомкнулась. Теперь я лечу домой.

В чердачное окно что-то стукнуло.

Сомкнутые сном глаза открылись, два раза моргнули.

– А теперь, – засмеялась Сеси, – я здесь!

Она поискала глазами Тимоти. Нашла.

– А почему ты на чердаке, а не внизу, со всеми?

– Понимаешь, Сеси, – его голос срывался от отчаяния, – я хочу сделать что-нибудь такое, чтобы они меня заметили, чтобы я был такой же, как они, ничем не хуже, вот я и подумал, что, может, ты можешь…

– Да, понимаю, – кивнула Сеси. – Стой прямо, не напрягайся. Теперь закрой глаза и подумай ни о чем. Ни о чем.

Тимоти вытянулся во весь рост и начал ни о чем не думать.

Сеси вздохнула.

– Тимоти? Собрался? Готов?

Как руку в перчатку, Сеси втиснула ему в уши:

– Иди!

– Все! Смотрите!

Тимоти поднял кубок необычного, очень необычного красного вина, поднял высоко, чтобы все видели – дядюшки и тетушки, кузины и племянницы, кузены и племянники!

И осушил его до дна.

Он помахал рукой своей сводной сестре Лауре и парализовал ее взглядом.

Затем подошел к Лауре. Завел ее руки назад. И нежно впился зубами ей в горло.

Резкий порыв ветра задул все свечи, крыша дома заходила ходуном, дядюшки и тетушки окаменели от изумления.

Тимоти отпустил Лауру, бросился к столу, натолкал себе в рот мухоморов и начал носиться по кругу, высоко взмахивая руками.

– Дядюшка Эйнар! Я сейчас полечу!

Взбегая по лестнице, он услышал запоздалый крик матери:

– Нет!

– Да!

Тимоти прыгнул вниз, отчаянно молотя воздух крыльями.

На полпути его крылья взорвались. Он кричал и падал.

И упал дядюшке Эйнару на руки.

– Это все она, Сеси! – кричал Тимоти, брыкаясь и извиваясь. – Сеси! Сходите и посмотрите! На чердаке!

Взрыв хохота. Тимоти заткнул себе рот руками.

Новый взрыв хохота. Эйнар отпустил его. Протолкавшись сквозь толпу, бросившуюся наверх, к Сеси, Тимоти ногой распахнул наружную дверь и…

Хррр! Мутным сгустком вылетели в холодную осеннюю ночь загадочное вино и мухоморы.

– Сеси! Я тебя ненавижу, ненавижу, ненавижу!

Забившись в самый темный угол сарая, Тимоти судорожно всхлипывал на куче мягкого, головокружительно пахнущего сена.

Когда рыдания немного поутихли и тело Тимоти перестало вздрагивать, из спичечной коробочки, лежавшей в его правом нагрудном кармане, вылез паук. Вылез, осмотрелся и целеустремленно зашагал по плечу мальчика, по его шее, по щеке…

– Нет! – всхлипнул Тимоти. – Не надо!

Однако тонкая коленчатая лапка уже забралась к нему в ухо и начала осторожно постукивать по барабанной перепонке, подавать крошечные сигналы большой озабоченности. Тимоти всхлипнул еще раз, еще – и стих окончательно.

Тогда паук спустился по его щеке, расположился прямо под носом, потрогал ноздри, словно ища в них причину неожиданной меланхолии, а затем вскарабкался на кончик носа и начал взирать на Тимоти с такой очевидной тревогой, что тот поневоле расхохотался.

– Убирайся, Арах! Слезай!

Вместо ответа паук спустился пониже и шестнадцатью быстрыми, точными движениями крест-накрест залепил своему другу рот.

– Мммммм, – промычал Тимоти и сел, зашуршав потревоженным сеном.

Мышь тоже была здесь, в левом кармане, маленькая уютная радость, гревшая ему грудь и сердце.

И Ануба была здесь, мягкий пушистый комок сладкого сна, сна, где в чистых, незамутненных потоках резвятся стаи изумительно вкусных рыб.

Дождь прошел, в дверь сарая был виден двор, залитый зеленью лунного света. Из дома доносились пушечные взрывы хохота, пиршествующие играли в «Свет мой, зеркальце, скажи» – пытались углядеть в огромном трюмо тех из своего числа, чьи отражения никогда не появлялись и не появятся ни в каком зеркале.

Тимоти провел рукой по губам, смахивая Арахову паутину.

– И что теперь?

Свалившись на пол, Арах со всех своих восьми ног бросился в направлении Дома.

– Ладно, ладно. – Тимоти поймал его и сунул себе в ухо. – Пойдем развлекаться, и будь что будет.