Рэй Брэдбери – Давайте все убьем Констанцию (страница 21)
– Как скоро сможешь приехать туда?
– Как желаешь, сынок. Буду стоять в чечеточных туфлях Билла Робинсона[78]. Отправляемся на другое кладбище?
– Почти что.
Я позвонил Крамли, сообщить, куда собрался: к Раттиган, наверное, доберусь позже, но зато привезу с собой Генри.
– Слепец ведет слепца, – прокомментировал он.
Глава 29
Он находился ровно там, где обещал: на отпечатках «балдежных» танцевальных туфель Билла Робинсона; не задвинутый на прежнюю галерею для ниггеров, а выдвинутый вперед, на виду у проходящих белых.
Корпус его был прям и недвижен, однако ногам в отпечатках Билла Робинсона явно не стоялось на месте. Глаза, как и рот, были закрыты; судя по всему, он созерцал приятные воображаемые картины.
Я встал перед ним и выдохнул.
Генри разразился потоком слов.
– Радость дарит двукратную резинка «Риглиз» дважды мятная! Чур меня, чур! – Он засмеялся и схватил меня за локти. – Господи, малыш, ты отлично выглядишь! Не вижу, но знаю. Голос у тебя всегда был как у тех, на экране.
– Часто просачивался на сеансы, оттого.
– Подойди-ка поближе, малыш. Э, да ты пивом налился.
– Вид у тебя великолепный, Генри.
– Мне всегда хотелось знать, какой у меня вид.
– Как Билл Робинсон на слух, так ты на вид, Генри.
– Тут в самом деле его следы? Скажи, что да.
– Попадание полное. Спасибо, что пришел, Генри.
– А как же. Давненько мы не прочесывали кладбища! Мне уж могилы по ночам снятся. А здесь что за кладбище, какого разряда?
Я оглядел ориентальный фасад Граумана.
– Здесь духи. Так я сказал в шесть лет, когда прокрался за экран и увидел черно-белые тени, которые злобно оттуда таращились. Призрак за органом, лишившись маски, прыжком вырастает до тридцати футов, чтобы убить тебя одним-единственным взглядом[79]. Картины высокие, широкие и бледные, актеры по большей части умершие. Духи.
– С родными ты этими соображениями поделился?
– С родными? Словом не обмолвился.
– Послушный сын. Чую благовония. Не иначе мы рядом с Грауманом. Настоящий класс. Не какое-нибудь китайское рагу.
– Вход тут, Генри. Я подержу дверь.
– Э, да тут темнотища. Карманный фонарик прихватил? Мне всегда нравилось помахивать фонариком и изображать, будто мы знаем, что делаем.
– Вот фонарик, Генри.
– Духи, ты сказал?
– Тридцать лет по четыре сеанса в день.
– Не держи меня за локоть, а то я чувствую себя бесполезным. Если упаду, пристрели меня!
И Генри двинулся, почти не отталкиваясь от кресел, по проходу к оркестровой яме и обширным помещениям сверху и снизу.
– Все темнее? – спросил он. – Давай-ка я включу фонарик.
Вспыхнул огонек.
– Ага. – Генри улыбнулся. – Так-то лучше!
Глава 30
В темном, без освещения, подвальном этаже за комнатами следовали комнаты, все стены были в зеркалах, отражения переотражались, пустота глядела на пустоту, заливы безжизненного моря.
Мы вошли в первую, самую большую комнату. Генри крутил фонариком, как лучом маяка.
– Духов тут внизу до черта.
Луч потонул в океанских глубинах.
– Они не такие, как наверху. Призрачней. Меня всегда интересовали зеркала и то, что называют отражением. Другое «я», верно? В четырех или пяти футах от тебя, под коркой льда? – Генри, потянувшись, коснулся стекла. – Есть там кто-нибудь под коркой?
– Ты, Генри, и я.
– Елки-моталки, хотелось бы мне в этом убедиться.
Мы двинулись вдоль холодного ряда зеркал.
Они были тут. Больше, чем духи. Надписи на стекле. Я, должно быть, шумно втянул в себя воздух: Генри направил фонарик мне в лицо.
– Видишь что-то, чего я не вижу?
– Боже мой, да!
Я протянул руку к первому холодному Окну во Время.
На пальце остался слабенький след старой губной помады.
– Да? – Генри склонился, словно рассматривая мое открытие. – Что там?
– Марго Лоренс, R. I. P.[80], октябрь двадцать третьего.
– Кто-то припрятал ее здесь, за стеклом?
– Не совсем. А наверху, футах в трех, другое зеркало: Хуанита Лопес, лето двадцать четвертого.
– Ничего в голове не всплывает.
– Следующее зеркало: Карла Мур, Рождество, двадцать пятый год.
– Ага, – встрепенулся Генри. – Немой фильм, но один зрячий приятель как-то на дневном сеансе читал мне титры. Карла Мур! Она была не из последних!
Я направил свет фонарика.
– Элинор Твелвтриз, апрель двадцать шестого, – читал я.
– Хелен Твелвтриз играла в «Коте и канарейке»[81]?
– Может, это ее сестра, но трудно сказать, когда столько было псевдонимов. Люсиль Лесюэр стала Джоан Кроуфорд[82]. Лили Шошуан пережила второе рождение как Клодетт Кольбер[83]. Глэдис Смит – Кэрол Ломбард. Кэри Грант был Арчибальдом Личем[84].
– Ты мог бы вести викторину. – Генри вытянул ладонь. – Это что?
– Дженнифер Лонг, двадцать девятый.
– Она умерла?
– Исчезла, приблизительно тогда же, когда сестра Эйми погрузилась в море и восстала к новой жизни на берегу Аллилуйя.
– Сколько там еще имен?
– Столько же, сколько зеркал.