Рэй Брэдбери – Давайте все убьем Констанцию (страница 18)

После затянувшейся паузы я услышал, как в дверную панель заскребся гигантский паук. Дверь взвизгнула. Наружу высунулась серебристая тень, живое олицетворение черно-белых призраков, некогда мелькавших передо мной на экране (с тех пор прошла целая жизнь).

– Сюда никто никогда не поднимается, – проговорил древний-предревний старик.

– Никто?

– В мою дверь никто никогда не стучится. – Серебристые волосы, серебристое лицо, серебристая одежда – все цвета поблекли за семь десятков лет, что он прожил в вышине, под скалой, тысячекратно наблюдая фантасмагорию, которая разворачивалась внизу. – Никто не знает, что я здесь. Даже я сам.

– Вы здесь. Вы Клайд Раслер.

– Правда? – На мгновение мне показалось, что он сейчас начнет обхлопывать свои подтяжки и резинки для рукавов. – Вы кто? – Его лицо толчком высунулось наружу, как голова черепахи из-под панциря.

Я назвал себя.

– Никогда о вас не слышал. – Старик глянул вниз, на пустой экран. – Вы из них?

– Из покойных звезд?

– Они, бывает, сюда поднимаются. Прошлым вечером приходил Фербенкс.

– Зорро, д’Артаньян, Робин Гуд? Это он к вам стучался?

– Царапался. У мертвых свои трудности. Вам сюда или вы уходите?

Я поспешил войти, пока он не передумал.

В комнате, напоминавшей чунцинский похоронный покой, стояли направленные в пустоту кинопроекторы. Помимо пыли и песка резко пахло кинопленкой. Единственный стул находился между двумя проекторами. Как сказал старик, к нему никто не ходил.

Я уставился на плотно увешанные стены. Там было прибито не меньше трех дюжин картинок, некоторые в дешевых вулвортовских[68] рамках, иные в серебряных; были и просто вырезки из старых журналов «Серебристый экран», тридцать женских фотографий – все разные.

По лицу глубокого старика скользнула тень улыбки.

– Мои славные лапочки, с тех времен, когда я был ого-го.

Взгляд древнейшего из древних людей прятался за лабиринтом морщин, какими бываешь украшен в шесть часов утра, когда лезешь в холодильник за смешанным накануне мартини.

– Я держу дверь запертой. Думал, это вы недавно устроили вопеж у порога.

– Это не я.

– Кто-то там был. А больше никого не бывало с тех самых пор, как умер Лоуэлл Шерман.

– Два некролога за десять минут. Зима тридцать четвертого. Рак и пневмония.

– Никто этого не знает!

– Как-то в субботу, в тридцать четвертом, я, перед тем как пойти на футбол, катался у Колизея на роликах. Тут появился Лоуэлл Шерман, надсадно кашляя. Я взял у него автограф и сказал: «Берегите себя». Через два дня он умер.

– Лоуэлл Шерман. – Обращенный на меня взгляд старика заблестел. – Пока вы живы, жив и он.

Рухнув на единственный стул, Клайд Раслер вновь смерил меня взглядом.

– Лоуэлл Шерман. Какого черта вы карабкались на такую верхотуру? Кто-то, бывало, и умирал по пути. Раз или два здесь побывал Дядюшка Сид, сказал «к чертовой матушке» и построил большую аппаратную кабину на тысячу ярдов ниже, в реальном мире, если такой существует. Никогда туда не спускался. Ну?

Он заметил, что мой взгляд блуждает по стенам его первобытного приюта, по дюжинам вечно молодых лиц.

– А не хотите ли пройтись по этим когтистым бродячим кискам? – Он подался вперед и ткнул пальцем.

– Ее звали Карлотта, или Мидж, или Дайана. Она была кокетливая испанка, бойкая кулиджевская «Деваха» в юбчонке до пупа[69], римская царица прямиком из молочной ванны Демилля[70]. Еще была женщина-вамп по имени Иллиша, машинистка Перл, теннисистка из Англии – Памела. Сильвия? Держала мухоловку для нудистов в Шайенне. Кое-кто звал ее «Жестокосердая Ханна, вампирша Саванны»[71]. Одевалась как Долли Мэдисон[72], пела в «Чае на двоих», «Чикаго»[73], выскакивала из раковины, вроде райской жемчужины, мания Фло Зигфелда[74]. В тринадцать лет застреленная собственным отцом за поведение, неподобающее рано созревшей человеческой особи: Уилла-Кейт. Работала в восточном ресторанчике: Лайла Вонг. Победительница Кони-Айлендского парада красоты в двадцать девятом году, голосов собрала больше, чем президент: недурная собой Уилла. Сошла с ночного поезда в Глендейле: Барбара-Джоу, и чуть ли не на следующий день глава «Глори филмз»: Анастасия-Элис Граймз…

Он замолк. Я поднял глаза.

– Что приводит нас к Раттиган, – сказал я.

Клайд Раслер застыл на месте.

– Вы уверили, что уже годы никто сюда не заходил. Но… она поднималась к вам сегодня, верно? Может, посмотреть на эти снимки? Да или нет?

Древний старец осмотрел свои пыльные ладони и, медленно привстав, приблизил губы к латунной трубе-свистульке в стене, из тех приспособлений на подводных лодках, куда дунешь, услышишь писк и отдаешь приказ.

– Лео? Вина! Два доллара на чай!

В отверстии трубы взвизгнул тоненький голосок:

– Вы ведь не пьете!

– Теперь выпью, Лео. И хот-догов!

Латунное отверстие взвизгнуло и примолкло.

Древний старец крякнул и уставился в стену. Миновали долгие, нескончаемые пять минут. Пока мы ждали, я открыл блокнот и списал туда фамилии, нацарапанные на фотографиях. Затем послышался шум: по кухонному лифту поднимались хот-доги и вино. Клайд Раслер выпучил глаза, словно успел забыть про это крохотное устройство. Он бесконечно долго открывал вино пробочником, присланным снизу Лео. Стакан был только один.

– Один, – извинился он. – Сначала вы. Мне не страшно что-нибудь подцепить.

– А у меня ничего такого и нет. – Я выпил и отдал стакан Раслеру. Он тоже выпил и, как я заметил по его осанке, расслабился.

– Что теперь? – произнес он. – Давайте я покажу вам кое-какие отрывки, которые я недавно склеил. Почему? На прошлой неделе кто-то позвонил мне снизу. Этот голос в телефоне. У Гарри Кона[75] жила как-то сиделка, никогда не скажет «да», а исключительно «да-да, Гарри, да!». Сказала, ей нужен Робин Локсли. Робин Гуд. Ищет Робина Локсли. Одна актриса взяла это имя, успеха не имела. Сгинула в замке Херста или в его закулисной кухне. И вот спустя многие годы этот голос спрашивает про Локсли. Как призрак. Я обыскал свои коробки и нашел фильм, который она сняла в двадцать девятом, когда уже набрало силу звуковое кино. Глядите.

Раслер вставил пленку в проектор и включил лампу. На большом экране внизу появилось изображение.

На экране крутилась цирковая бабочка, взмахивая прозрачными крылышками и демонстрируя улыбку, смех, потом она побежала, преследуемая белыми рыцарями и черными злодеями.

– Узнаете?

– Нет.

– Попробуем вот это.

Он запустил пленку. На экране показался задымленный берег с кострами в снегу, русская аристократка томно курила длинные сигареты, мяла в руках платок: кто-то умер или умирал.

– Ну? – с надеждой спросил Клайд Раслер.

– Нет.

– Попробуем еще!

Проектор осветил темноту образами 1923 года: какой-то сорванец лезет на дерево за фруктами, смеется, но видно, как грудь рубашки вздымается двумя бугорками.

– Том Сойерша. Девушка. Кто? Проклятье!

Старик заполнял экран десятками новых образов, начиная с 1925 года по 1952-й, отрывочными и законченными, загадочными и ясными, светлыми и темными, неистовыми и спокойными, красивыми и невзрачными, своенравными и безобидными.

– Так ничего и не узнали? Бог мой, как я ломал себе голову. По какой-такой причине я сохранил эти треклятые кадры. Черт, посмотрите на меня! Сколько, по-вашему, мне лет?

– Девяносто, девяносто пять – около того?

– Десять тысяч. Иисусе. Это меня нашли в корзинке, плывшей по Нилу. Я упал с холма со скрижалями. Я тушил неопалимую купину. «Спустите псов войны», – сказал Марк Антоний, и я спустил их множество. Знакомы ли мне все эти чудеса? Ночами не сплю, стучу себя по голове, чтобы шарики с винтиками встали на место. Бывает, ответ уже вертится на языке, но поворот головы – и треклятые шарики раскатились в стороны. Вы уверены, что не вспоминаете ни отрывков, ни фотографий на стене? Вот ведь загадка!

– Вы перехватили мои слова. Я сюда явился не просто так, а по следам. Может, за тем человеком, что звонил вам снизу.

– Каким человеком?

– Констанцией Раттиган.

Я подождал, пока у него перед глазами рассеется туман.

– Какое она имеет к этому отношение? – удивленно спросил Раслер.

– Может, это известно ей. Когда я ее в последний раз видел, она стояла в отпечатках собственных ног.