Рэй Брэдбери – 451° по Фаренгейту. Повести. Рассказы (страница 73)
– Я сделал их еще более несчастными, – сказал Монтаг. – Думаю, они много лет не испытывали ничего подобного. Я был потрясен, увидев, как госпожа Фелпс рыдает. Может быть, они правы, может быть, и впрямь лучше не смотреть в лицо реальности, а предаваться развлечениям. Не знаю. Я чувствую свою вину…
– Нет, вы не должны винить себя! Если бы не было войны, если бы на Земле царил мир, я сам сказал бы вам – все прекрасно, развлекайтесь сколько угодно. Но, Монтаг, вы не должны снова становиться пожарным, просто пожарным. С этим миром все не очень-то ладно.
Монтаг внезапно вспотел.
– Вы слушаете меня, Монтаг?
– Мои ноги… – сказал Монтаг. – Я не могу даже шевельнуть ими. Глупейшее чувство, черт побери. Мои ноги не желают двигаться!
– Послушайте, Монтаг. Успокойтесь, – мягко сказал старик. – Я знаю, я знаю. Вы боитесь наделать ошибок.
Монтаг почувствовал, как шевельнулись его ноги – сначала правая, затем левая.
– Старина, – сказал он, – не покидайте меня.
Механической Гончей на месте не было. Ее конура оказалась пустой, и все здание пожарной станции было погружено в белую штукатурную тишину, и оранжевая «Саламандра» спала с полным брюхом керосина, а скрещенные огнеметы висели на ее боках… – Монтаг с бьющимся, замирающим, снова бьющимся сердцем прошел сквозь эту тишину и, коснувшись рукой медного шеста, скользнул в темном воздухе ввысь, то и дело оглядываясь на пустую конуру. Фабер в эти секунды был серой ночной бабочкой, спавшей у него в ухе.
Битти стоял возле люка в ожидании, но при этом повернувшись спиной, словно он вовсе никого и не ждал.
– Ну вот, – сказал он, обращаясь к пожарным, игравшим в карты, – к нам пожаловал престранный зверь, который на всех языках именуется словом дурак.
Не оборачиваясь, он протянул вбок руку, ладонью вверх, требуя подношения. Монтаг положил на ладонь книгу. Даже не взглянув на обложку, Битти швырнул книгу в мусорную корзину и закурил сигарету.
– «И мудрецам порой нетрудно стать глупцами»[17]. С возвращением, Монтаг. Надеюсь, теперь, когда лихорадка у тебя прошла и болезнь отступила, ты останешься с нами. Присаживайся. Сыграем в покер?
Они сели за стол. Раздали карты. Находясь в поле зрения Битти, Монтаг остро ощущал вину своих рук. Его пальцы были словно хорьки, которые натворили бед и теперь никак не могли успокоиться: они все время шевелились, перебирали что-то и прятались в карманы, пытаясь скрыться от бесцветного, как спиртовое пламя, взгляда Битти. Монтагу казалось: стоит Битти только дохнуть на них, как руки тут же иссохнут, свернутся по краям, и их никогда уже не удастся оживить; до конца его дней они останутся похороненными в рукавах куртки, забытые навсегда. Потому что это были те самые руки, которые начали действовать самостоятельно, руки, которые перестали быть его частью, именно в них совесть впервые проявила себя, заставив его схватить книги и умчаться, унося с собой Книгу Иова, и Книгу Руфь, и Вилли Шекспира, а сейчас, в пожарной станции, ему мерещилось, что эти руки покрыты кровью, словно обтянуты красными перчатками.
Дважды на протяжении получаса Монтаг вынужден был отрываться от игры и уходить в уборную, чтобы вымыть руки. А когда возвращался, он прятал руки под стол.
Битти смеялся:
– Держи свои руки на виду, Монтаг. Понимаешь, не то чтобы мы тебе не доверяли, но…
Все дружно хохотали.
– Ладно, – сказал Битти. – Кризис позади, и все опять хорошо, овца возвращается в овчарню. Все мы овцы, которые иногда отрывались от стада. Правда есть правда, стенали мы, и она останется таковой до Судного дня. Те, кто исполнен благородными мыслями, никогда не будут одиноки, кричали мы самим себе. «Сладкоречивой мудрости нам сладостны плоды»[18], – сказал сэр Филип Сидни. Но с другой стороны: «Слова как листья; где обилье слов, там зрелых мыслей не найдешь плодов»[19]. Александр Поуп. Что ты об этом думаешь, Монтаг?
– Не знаю.
– Осторожнее, – шепнул Фабер; его жилье сейчас было очень далеко отсюда, в другом мире.
– А вот об этом? «И полузнайство ложь в себе таит; Струею упивайся пиерид: Один глоток пьянит рассудок твой, Пьешь много – снова с трезвой головой». Поуп, все тот же «Опыт о критике». И что из этого следует?
– А я скажу тебе, что следует, – сказал Битти, с улыбкой разглядывая свои карты. – Ты действительно на какое-то время стал пьяницей. Прочитал несколько строк – и тут же полез на скалу: сейчас, мол, прыгну. Бух! – и ты уже готов взорвать весь мир, рубить головы, сбивать с ног женщин и детей, крушить власть. Я знаю, я через это прошел.
– Да нет, я в порядке, – нервно сказал Монтаг.
– Не красней. У меня и в мыслях нет тебя подковыривать, честное слово, нет. Знаешь, час назад я видел сон. Прилег на несколько минут вздремнуть, и вот во сне между нами, между мной и тобой, Монтаг, разгорелся бешеный спор о книгах. Ты был вне себя от ярости, выкрикивал разные цитаты, а я спокойно парировал все твои выпады. «
– Не слушайте его, – шептал Фабер. – Он хочет сбить вас с толку. Это скользкий человек. Будьте начеку!
Битти самодовольно захихикал:
– Ты снова привел цитату: «Правда должна выйти на свет: убийства долго скрывать нельзя!»[21] А я добродушно воскликнул: «О Боже, он говорит только о своем коне!» И добавил: «В нужде и черт Священный текст приводит»[22]. Тут ты как заорешь: «Наш век скорей признает золоченого глупца, чем в рубище одетого святого мудреца»[23]. А я тихо шепчу: «Теряет истина достоинство свое, когда ее мы защищаем рьяно»[24]. Ты вопишь: «И трупы стали вновь сочиться кровью, едва завидев гнусного убийцу!» А я говорю, похлопывая тебя по руке: «Что, неужто язвы у тебя во рту тоже из-за меня?» Ты уже просто визжишь: «Знание – сила!»[25], «Карлик на плечах великана видит дальше, чем каждый из них порознь!»[26] И тогда я с редкостной безмятежностью подвожу итог своей части беседы: «Ошибочно принимать метафору за доказательство, поток многословия за источник истин с большой буквы, а себя за оракула – это недомыслие, присущее нам от рожденья»[27], – так однажды выразился господин Валери.
Голова у Монтага кружилась до тошноты. Ему казалось, что его безжалостно бьют – по лбу, глазам, носу, губам, подбородку, по плечам, по рукам, которыми он размахивал, отбиваясь от ударов. Ему хотелось крикнуть: «Нет! Заткнитесь! Вы смешали все в кучу! Прекратите!»
Тонкие пальцы Битти потянулись к руке Монтага и обхватили запястье.
– Боже, какой пульс! Похоже, я тебя достал, а, Монтаг? Господи Иисусе, твой пульс бухает, словно вчера кончилась война. Не хватает только сирен и колоколов! Ну что, побеседуем еще немного? Мне нравится, что ты паникуешь. Я говорю на всех языках – суахили, индейский, английский литературный… Мои движенья красноречивей, чем потоки слов[28], не так ли, Вилли?
– Не поддавайтесь, Монтаг! – В его ухе щекотно зашевелилась ночная бабочка. – Он мутит воду!
– О, ты напугался до чертиков, – сказал Битти, – потому что я сделал ужасную вещь: я использовал те самые книги, к которым ты так привязался, и напал на тебя со всех сторон сразу, побил по всем пунктам! Что за предатели эти книги! Ты считаешь, что они защитники, а они поворачиваются против тебя. Другие тоже могут их использовать, и вот ты уже пропал, затерялся посреди великого болота, тонешь в трясине существительных, глаголов, прилагательных… А в самом конце моего сна подъезжаю я к тебе на «Саламандре» и говорю: «Едешь со мной?» Ты залезаешь в машину, и мы в блаженном молчании едем назад, к пожарной станции, – все отошло на задний план, между нами снова мир.
Битти отпустил запястье Монтага, и его рука вяло шлепнулась на стол.
– Все хорошо, что хорошо кончается[29], – заключил Битти.
Тишина. Монтаг сидел словно резной белый камень. Эхо последнего удара молота по его черепу медленно стихло, умерши по пути в черную пещеру, где скрывался Фабер, дожидаясь, пока улягутся все остальные отголоски. И наконец, когда потревоженная пыль осела в мозгу Монтага, Фабер начал тихим голосом:
– Хорошо, он выговорился. Вы должны во все это вникнуть. В ближайшие несколько часов я тоже скажу свое слово. Вам придется вникнуть и в это. А затем попытаться взвесить то и другое и решить, в каком направлении прыгать или куда падать. Но я хочу, чтобы это было ваше решение, не мое, не Капитана, а ваше. И помните, что Капитан принадлежит к числу самых опасных врагов истины и свободы, к сплоченному и недвижному стаду большинства. О господи, эта ужасная тирания большинства! Каждый из нас заводит свою волынку. И вы сами должны будете определить, каким ухом вам слушать эту музыку.