Решад Гюнтекин – Старая болезнь (страница 15)
Зулейха никогда не могла забыть вечера, когда они вместе с отцом взбирались на высокий холм, чтобы посмотреть на это море. Однажды вечером она неожиданно спросила:
— Папа, а вы любите литературу?
Полковник рассмеялся:
— В свое время очень много читал Намыка Кемаля[72]… До сих пор помню некоторые стихотворения Экрем-бея[73] и Тевфика Фикрета[74]… Но ты, наверное, имеешь в виду современную литературу, новые романы… Нет, дитя мое, я не читал… Кроме «Джезми»[75] ничего не знаю…
Зулейха не собиралась говорить ни о новых романах, ни вести с отцом дискуссии о литературе вообще и торопливо продолжила:
— Если я вам сейчас приведу несколько высокопарное сравнение, вам понравится?
— Ну говори.
— Вы знаете, на что похоже это море, что по вечерам заполняет долину?
— И на что же?
— На любовь, что без видимой на то причины за несколько часов заполняет сердца отца и дочери…
Они оба от природы не были людьми, которым свойственны романтические настроения, а потому всегда при общении оставались скрытными и неприступными.
Они всегда разговаривали о посторонних предметах, пытаясь скрыть, словно постыдную слабость, ту потребность друг в друге, которую испытывали.
Старому военному нелегко было понять, как Зулейха вдруг решилась на откровенность. Пускай и немного по-детски, с такой ироничной поэтичностью в самом сложном вопросе, который для них существовал. Али Осман-бей усмотрел в словах дочери больше намека на свое прежнее равнодушие, чем на нынешнюю любовь.
— Красивое сравнение, дочка, но неверное… Разве мы не любили друг друга? Точнее, разве я не любил тебя?
Зулейха ответила немного печально и в то же время насмешливо:
— Нет, папа. Как можно в этом сомневаться?.. Зачатки любви были в нас, как и у любых отца и дочери. Вот ведь и у этого моря, что мы видим сейчас, есть маленький исток. Там, в долине… Но когда оно растет, то становится настолько отличным от того небольшого скопления воды… И мне кажется, что красота той аллегории, о которой я вам сказала, именно в этом…
Полковник, затаив дыхание, смотрел на совершенно новое выражение лица дочери, которое появилось, когда она произнесла эти слова, и смутно осознавал, что этот поступок Зулейхи вызвал в нем чувство безграничного доверия, которое никакой поцелуй не может вызвать между двумя людьми.
Ему тоже захотелось открыться Зулейхе. Но он решился только на обратном пути, когда дорога, по которой они шли, стала темной от тени деревьев, растущих по краям.
— Зулейха, мне нужно с тобой поговорить… Вопрос очень деликатный… но мы должны обязательно понять друг друга… точнее, ты должна узнать, что я думаю… Скажу еще, что я не привык красиво выражаться… Поэтому не обижайся, если вдруг нечаянно скажу что-нибудь, что тебя обидит…
Зулейха улыбалась, пока слушала это извилистое и путаное предисловие от человека, который обычно говорил коротко и ясно. Она дотронулась до его руки, будто желая, чтобы он ей доверился:
— Папа, вы можете со мной разговаривать абсолютно обо всем.
Полковник ответил:
— Здесь, в Анатолии, ты несчастна, скучаешь… Пришлось сделать вид, что за всеми хлопотами я этого не замечаю… Но я знаю… что так было нужно… У меня имелись на то основания, точнее мысли, о которых я тебе не рассказывал. По известным тебе причинам я не мог заниматься тобой в детстве. Да, ты училась в хороших школах, узнала много интересного и нужного. Но я сейчас не об этом… Твои мысли и образ жизни сформировались среди людей, которые мне неприятны… Известно, кто эти люди… Мне кажется, они привили тебе неправильные взгляды на жизнь… Я понимаю, что говорю путано, сбивчиво… Но ты постарайся меня понять… Наша страна сейчас переживает самый большой переворот из всех, какие только были до этого… Изменения не пройдут бесследно в таких крупных городах, как Стамбул… Ты сейчас в самом нежном возрасте. Ты формируешься как личность. И мне показалось опасным в такое время оставлять тебя среди тех людей и в той среде… Я подумал, что тебе полезнее будет несколько лет пожить со мной в Анатолии… Ты скажешь, что уже поздно? Не беспокойся… И об этом я подумал… Жаль, что пришлось оборвать твое образование на полпути… Это было не совсем правильно… — Полковник отрывисто засмеялся и, покашливая, продолжил: — Так получилось, что я применил силу… Но как я уже сказал, я был обязан это сделать… Я страшно боялся, что моя дочь станет похожей на них… Я надеюсь, ты понимаешь меня, да, Зулейха?
Полковник боялся не напрасно. Им было суждено никогда не понять друг друга в некоторых вопросах. Но Зулейха наконец осознала, проявлением какой несчастной любви был этот страх. Взяв в темноте отца за руку, девушка сказала:
— Хорошо, папа, но это все равно не может помешать нам любить друг друга.
Обитатели особняка привыкли ложиться спать рано. Сразу после ужина сад пустел. За столом у бассейна оставались только Юсуф, Али Осман-бей и Зулейха. Иногда еще мать Юсуфа, уложив детей спать, какое-то время сидела с ними, накинув на голову платок, а на плечи толстую шаль.
Первые дни Зулейха чувствовала себя абсолютно чужой в этом обществе и садилась в пяти шагах поодаль в соломенное кресло с книгой в руке, будто желая еще сильнее подчеркнуть, что отличается от них.
Девушка не вмешивалась в разговор, пока ее о чем-нибудь не спрашивали, и, казалось, была занята только чтением. Когда непрерывно квакающие лягушки у бассейна вдруг затихали, Юсуф, заметив наступившую тишину, прерывал разговор и говорил:
— А, Зулейха-ханым, наверное, опять змея приползла.
Тогда Зулейха вставала и ходила вокруг бассейна, стараясь в потоке света от фонаря, который просвечивал бассейн до самого дна, увидеть охотившуюся на лягушек водяную змею.
Хотя и казалось, что Зулейха живет в своем мирке, она всегда внимательно слушала, о чем говорили.
Много раз предметом разговора между Али Осман-беем и Юсуфом становились воспоминания о Войне за независимость. Под фонарем, что чуть покачивался и словно рассеивал тусклый зеленоватый свет сквозь тень листвы, рождались эти воспоминания. Об этом говорилось с улыбкой, и Зулейха получала более живое представление о крупнейших сражениях, чем давали самые образные плакаты.
Как-то ночью во время одного из таких рассказов Юсуф повернулся к Зулейхе и сказал:
— Зулейха-ханым, я с вами еще с тех пор знаком. Ваш отец иногда видел вас во сне. И как он рассказывал, странный это был сон… Он заходит в каменную комнату в чем-то вроде постоялого двора, где на каких-то нарах лежите вы в рваной одежде… Будто бы вас украли из дома и принесли туда цыгане… Отец ваш очень волновался из-за того, что видение это всегда повторялось, и когда был вконец измотан, говорил: «Если снова увижу дочь в таком виде, начну бояться засыпать».
Когда Юсуф это произнес, полковник опустил глаза и рассмеялся:
— Да все это неважно. Просто нервы расстроились.
Благодаря этим воспоминаниям Зулейха узнала о мучениях отца и тех лишениях, через которые он прошел в те годы. Она больше не удивлялась, что перед ним, казалось, просто благоговели этот богатырского сложения молодой человек и его мать, деревенская женщина с суровым и непроницаемым лицом.
В первые дни после победы Зулейха услышала, как пожилой мужчина, судя по его одежде, бывший военный, рассказывал сгрудившимся вокруг него школьникам о Войне за независимость: «Под командованием Гази[76] военные стали в стране головой, народ Анатолии правой рукой, а женщины Анатолии левой рукой. И, только объединив наши усилия, нам удалось спастись».
Из всего, что Зулейха когда-либо слышала или читала об этой войне, это простое описание почему-то глубже всего врезалось ей в память.
Сейчас, находясь в саду, облокотившись на стол, она наблюдала за тремя людьми, которые в ее глазах представляли эти три силы. Книга без дела лежала у нее на коленях, в то время как сама она жадно вглядывалась в лица присутствующих. Во всех воспоминаниях, которые одно за другим будто произошли с ней самой, возникали за этим столом, ее отец представлялся ей великим командиром, Юсуф его бессменным воином, пожилая женщина в платке матерью этого воина. И так должно было быть всегда.
Но иногда, когда меняли тему разговора и речь заходила о событиях сегодняшнего дня, единство распадалось. Во взглядах на жизнь и устремлениях проявлялись различия, каждый становился человеком, живущим в своем собственном мире.
Полковник постоянно осуждал Юсуфа за то, что после войны тот ударился в политику, а все земельные работы взвалил на плечи пожилой матери. Ему не верилось что даже после всех горьких экспериментов Юсуф сможет исправиться, и постоянно его задевал: «Ты не похож на того, кто может просто взять и остановиться. Все тебе не сидится на месте».