Рене Розен – Лето на Парк-авеню (страница 51)

– Я хотела сделать что-то большое и важное для женщин.

– Но вы и так уже сделали.

Она покачала головой и выпятила нижнюю губу.

– Я не про книгу. Я про «Космополитен». Женщинам нужен этот журнал. Мне начхать на Бетти Фридан. Или Глорию Стайнем, которая ругает «Плейбой», нацепив на задницу кроличий хвостик. Ни одна из них – никто вообще из всех феминисток – не обращается к женщинам так, как это делаю я. Каждой девушке в этой стране нужно знать, что она не одна. Я была одна. Даже при том, что у меня была мама и сестра, все равно я была одна.

Она прошла по кабинету и плюхнулась на софу, заливаясь слезами.

– Миссис Браун. Пожалуйста. Все будет хорошо.

В последнее время она проявляла такую стойкость, что ее рыдания разрывали мне сердце. Я присела рядом, не зная, чем ее утешить. Она рыдала в диванную подушку, содрогаясь всем телом и бормоча что-то неразборчивое. Я ни слова не понимала и могла только гладить ее по спине круговыми движениями, как когда-то меня гладила мама.

Я продолжала гладить ее, чувствуя на ощупь ее лопатки и ребра, и она повернулась ко мне с вялой, грустной улыбкой. Она стала говорить, а по щекам у нее текли слезы.

– Я не хочу состариться. Не хочу превратиться в обычную старуху, всеми забытую, никому не нужную. Этот журнал должен стать успешным. Просто должен. А иначе что я здесь делаю? Я на самом деле верю, что пришла для этого на землю – издавать этот журнал, просвещать моих девушек.

Когда Хелен пришла в себя, я позвонила Дэвиду Брауну и попросила его приехать за ней. В таком состоянии ей нельзя было ехать автобусом, а вызывать такси она бы не стала – в этом я была уверена.

Я ушла с работы вскоре после Хелен, и в ушах у меня отдавались ее слова: «Я на самом деле верю, что пришла для этого на землю». Это заставило меня задуматься, зачем на землю пришла я сама. Относилась ли я к фотографии с той же страстностью, с какой Хелен – к журналу? Я видела, через что ей пришлось пройти, с какими сложностями и неприятностями она справлялась. Она мирилась с насмешками и одолевала одну проблему за другой, тогда как я трусила записаться на курсы фотографии. И тогда я поняла, что если собираюсь претворить свою мечту в жизнь, то должна быть такой же решительной, как Хелен, и делать все возможное, чтобы добиться успеха.

Когда я дошла до угла Бродвея и 57-й, рядом со мной притормозило такси. Заднее стекло опустилось, и я увидела серебристо-белые пряди, подхваченные ветром.

– Есть время пропустить стаканчик? Давай, забирайся.

Я открыла дверцу и скользнула на сиденье рядом с Элейн Слоун. От нее легко пахло «Виварой», сигаретами и джином.

– Меня пригласили на ужин, но не раньше восьми. Ты еще не была в «Сент-Реджисе»?

И мы тронулись с места, а через десять минут остановились на углу 54-й и Пятой авеню. Холл отеля «Сент-Реджис» напоминал мраморный дворец с таким количеством золота и хрусталя, что понятие «шик и блеск» обретало новое значение. Я последовала за Элейн, миновавшей шеренгу постояльцев, и мы вошли в бар «Король Кочан».

– Видишь это? – она указала на барочного вида картину над барной стойкой, протянувшуюся на всю ее ширину. – Это фреска «Король Старый Кочан». Я ее обожаю. Идем, сядем за стойку. Хочу, чтобы ты рассмотрела ее, – я никогда еще не видела Элейн настолько оживленной. – Я так рада, что наткнулась на тебя, – сказала она, заказав нам мартини. – Извини, но я начну отмечать, не дожидаясь восьми.

– А что вы отмечаете?

Мне не хотелось заострять на этом внимание, но, судя по всему, она начала отмечать еще до того, как села в такси.

– Я наконец-то доделала эту книгу, «Долину кукол».

– Она уже вышла?

– Нет, нет, – она раскрыла сумочку, достала золотой портсигар и зажигалку и положила их на стойку. – Публикация намечена на февраль, но я, по крайней мере, отстрелялась. Отредактировала так, что комар носа не подточит. По-любому, Джеки больше ничего не даст менять, – она рассмеялась. – Конец ее безумным звонкам и набегам ко мне в офис без предупреждения. Джеки Сьюзан – один из самых трудных авторов, с кем мне доводилось работать. Она меня едва не доконала.

Бармен налил нам мартини с большим изяществом, и Элейн подняла бокал.

– Слышала, ты недавно виделась с Кристофером, – сказала она. – Как он, на твой взгляд?

– Отлично.

Я отпила лучший в своей жизни мартини с джином, гадая, что именно он рассказал ей про тот день в темной комнате.

– Я за него волнуюсь. Я просто хочу, чтобы он был счастлив. Он мне как сын, ты знаешь, – она взяла сигарету и закурила. – Я хочу рассказать тебе кое-что. Мало, кто знает об этом – возможно, даже Кристофер не знает – но, когда я была моложе – всего двадцать шесть – я забеременела.

– Правда?

Должно быть, она хорошо напилась. Я понятия не имела, зачем она мне сказала об этом.

– Ага. Я была молодая, и мне было страшно. Я была не готова быть матерью. Когда я сказала Вив, твоей маме, что нашла доктора и собираюсь на операцию, она стала умолять меня не делать этого. Она изо всех сил меня отговаривала. Она была уверена, что я потом пожалею. Но, видишь ли, я, в отличие от твоей мамы, не любила отца своего ребенка.

«В отличие от твоей мамы»? Это странно прозвучало, но Элейн несло, и я не хотела перебивать ее.

– И знаешь что? Твоя мама, как оказалось, была права. Я до сих пор жалею, – она уставилась на фреску и сказала с досадой: – Если бы я родила, у меня бы сейчас был пятнадцатилетний сын или дочь, – она смотрела прямо на фреску затуманенными голубыми глазами. – Твоя мама была права. Я жалею, что сделала это. Тот врач – в Нью-Джерси, хотя это к делу не имеет отношения – он, в общем, был не очень хорошим врачом. Не слишком аккуратным. Я могла бы умереть.

– Я вам сочувствую.

Я не знала, что еще сказать и, если честно, я не была уверена, что она меня слышала. Она продолжала рассказывать.

– Когда я поправилась, мне сказали, я больше не смогу иметь детей, – она посмотрела на меня, сложив губы в грустную, тонкую улыбку. – Ну вот, теперь ты понимаешь, почему я так забочусь о Кристофере. Ближе, чем он, у меня никогда не будет ребенка.

На это я совершенно не знала, что сказать, и просто глотнула еще мартини.

Элейн стряхнула пепел с сигареты и вздохнула.

– Мне, наверно, не стоит говорить тебе этого (тебе – особенно), но я помню, когда твоя мама узнала, что беременна, я спросила ее, что она намерена предпринять.

Еще одна бестактность с ее стороны, но она хотя бы признавала это. Я никогда еще не видела Элейн такой. Она определенно напилась.

– В общем, Вив так посмотрела на меня, словно я спятила. Она ни на секунду не сомневалась, что хочет оставить ребенка. У нее и мысли не было, чтобы пойти и сделать…

Выражение моего лица заставило ее замолчать.

– О боже, Эли, – она взяла меня за руку и, помолчав немного, сказала: – Я думала, ты знаешь. Прости…

– Что знаю?

Ей не было нужды напоминать мне, что я родилась почти через девять месяцев после свадьбы родителей, но я не придавала этому значения. До этого момента. Мне стало дурно, и я залпом отпила мартини.

– Ты окей? – спросила она и дала знак бармену повторить заказ.

Я кивнула и осушила бокал.

– Это ничего не значит, – сказала она. – Ты же знаешь, твои мама с папой любили тебя.

Я это знала, но не могла сказать ни слова. Я просто кивнула и стала слушать дальше.

– О Эли, – она покачала головой. – Я правда думала, ты знаешь.

Она закурила, и я смотрела, как она выдыхает дым, подавшись вперед всем корпусом.

Какие-то люди приблизились к нам и уселись за столик рядом с баром, и я взглянула на них искоса.

Дым от сигареты Элейн поплыл в мою сторону. Она сказала со вздохом:

– Я помню, как Вив познакомилась с твоим отцом. Это случилось здесь, в Нью-Йорке. Сразу после войны. Он был такой красавец-моряк. Правда, как звезда экрана. Он ее на руках носил. Я еще не видела, чтобы твоя мама так сходила с ума по какому-то парню. Это было так романтично. Любовь как ураган. Думаю, они сами такого не ожидали.

Она замолчала, но мне все это было уже известно. Я уже слышала, как родители познакомились в Нью-Йорке, и знала, что отец служил во флоте. Он и в свои сорок семь был еще хоть куда.

– Продолжайте.

– А потом, в общем, твоя мама поняла, что беременна. Тобой. И вот тогда все стало… – она замялась и начала заново. – В общем, когда твоя мама сказала своим родителям, это был конец. Они просто отказались от нее. Они очернили ее. Настроили против нее всю семью. Твоя мама не знала, что делать, куда податься. Твой отец был родом из Янгстауна, так что она поехала с ним. И он правильно поступил. Женился на ней.

Я оставила Элейн в баре и ушла. У меня кружилась голова от джина и всего, что я услышала. Я повторяла про себя, не желая в это верить: «Родителям пришлось пожениться, потому что мама забеременела мной. Они меня не планировали. Я появилась по ошибке». Но теперь я, по крайней мере, знала, из-за чего мамин отец так обошелся с ней. Из-за меня.

Когда я вернулась домой, там было душно, даже с открытыми окнами. Меня шатало от выпитого и отчаянно хотелось чем-то набить живот, но выбор у меня был невелик. Я нацелилась на пачку крекеров и банку арахисового масла, но вскоре поняла, что это не то. Тогда я выпила бутылку апельсиновой газировки, забавляясь пьяной мыслью, что у нас дома, в Янгстауне, говорят шипучка, а не газировка.