Рене Ахдие – Падший (страница 30)
Она подходит к нам, придерживая подол своей цветочной юбки. Изящный шарфик у нее на шее повязан точно так же, как у ее матери, уголки подобраны треугольником.
Элуиз дергает подбородком, подзывая нас к задней части магазина. Мы проходим за шторы в темноту, и она разворачивается с явным недовольством.
– Так это, получается, правда? – спрашивает она. – Ты стал созданием, чья сущность погубила твою матушку.
Что-то мерцает во взгляде ореховых глаз Арджуна.
– Совсем не обязательно…
– Cillaté[85], сынишка феи, – обрывает его Элуиз. – Сейчас ты в моем доме.
Негодование наполняет мою грудь, но я заставляю себя посмотреть на нее с насмешкой.
– Вижу, мало что изменилось с тех пор, как мы были детьми, Элли.
– Не называй меня так. – Она делает шаг мне навстречу. – Ты потерял это право, когда твоя семья перестала общаться с моей десять лет назад, несмотря на все то, что мы делали для вашего вида на протяжении многих лет.
Я делаю шаг назад, чувствуя себя не в своей тарелке от ее враждебности.
– Мне сказали, сегодня моему виду здесь рады. Но если это не так, то…
– У меня нет разногласий с твоим видом. Мои разногласия лично с тобой. Если моя мать рада тебе, это не значит, что и мне приятно видеть твою наглую рожу. – Верхняя губа Элуиз пренебрежительно кривится.
– Ты не выносишь даже моего присутствия?
– Claro[86], и пускай теперь ты даже красивее, чем когда был ребенком. Это и правда неприемлемо. У мужчин не должно быть таких ресниц. Это просто непристойно.
Арджун смеется, и Элуиз одаривает его испепеляющим взглядом.
– Тебе должно быть стыдно, – говорит она, скрещивая на груди руки. – Разве ты не из Сильван Уайль? Как ты стал прислугой Сен-Жермена?
Этириал бледнеет от ее оскорбления. Редко удается увидеть неприкрытую эмоцию на лице Арджуна.
– Мне нравится его стиль, – говорит Арджун.
– Другими словами, он хорошо тебе платит. И я полагаю…
– Элуиз. – Другой голос доносится с лестницы, расположенной в дальнем углу плохо освещенного помещения. – Es suficiente[87].
– Si, mamá[88], – отвечает Элуиз, не оборачиваясь.
Валерия Генри подходит к нам, кладя руку на плечо дочери, чтобы ее успокоить. От нее пахнет свежесрезанными травами и овощами, а темная кожа словно светится в полумраке.
– Приятно видеть тебя вновь после стольких лет, Себас, – говорит Валерия.
Лишь Валерия и моя мать называли меня Себасом. Слышать это имя вновь все равно что получить удар в грудь.
С усмешкой на губах Валерия поворачивается к дочери:
– И будь уверен, что отчасти Элуиз тоже тебе рада.
Элуиз фыркает.
– Ты похож на своего отца даже больше, чем когда был ребенком, – говорит Валерия, снова глядя на меня. Затем ее глаза устремляются к Арджуну. – А кто твой друг? – Она прищуривается, пытаясь угадать. – Ее карие глаза сужаются от раздумий. – Полукровка из Уайль? Muy interesante[89].
Арджун гордо выпрямляет спину.
– Ну, – начинает он, – я бы описал наши взаимоотношения скорее как деловы…
– Да, – обрываю я. – Он мой друг.
Валерия кивает.
– Держи друзей близко, – говорит она, – ибо никогда не знаешь, когда их могут у тебя отнять, как у меня отняли твою маму. – Ее голос стихает из-за печальных воспоминаний. – Sigueme[90]. – Она поворачивается к лестнице и рукой дает нам знак, чтобы мы шли следом. Обжигая нас взглядом, Элуиз уходит обратно в магазин, чтобы помочь новому посетителю выбрать парфюм.
На втором этаже здания располагается комната, которую я не видел уже десять лет. Кухня посреди огромного, лишенного стен, помещения совсем не изменилась с тех пор. Веточки тимьяна, розмарина, лаванды и орегано развешаны вдоль длинного деревянного стола, усеянного выбоинами и царапинами. Котелки и сковородки стоят на дубовых полках вдоль дальней стены, а над ними ряд старинных книг, корешки которых настолько рассохлись, что кажется, вот-вот обратятся в пыль. Воздух здесь, наверху, прохладнее и свободнее, почти что как на втором этаже ресторана «Жак». Он наполнен невидимой магией.
– Твой дядя сообщил мне, что тебе понадобился fetiche, – говорит Валерия, подходя к длинному деревянному столу и начиная убирать все с его поверхности.
Я киваю.
Она поджимает губы.
– Прошло больше семи недель с того момента, как тебя обратили. Почему ты так долго ждал, прежде чем прийти ко мне?
Прямолинейность, с которой она общается, напоминает мне о матери. Это одна из причин, по которым я избегал ее после того, как потерял свою семью. Мне было тяжело находиться рядом с кем-то, кто похож на мать, появлялось ощущение, что я пытаюсь найти ей замену.
Валерия Генри и Феломена Сен-Жермен выросли вместе в самом сердце Vieux Carrt. Они научились практиковать магию
После того как моя сестра Эмили погибла при пожаре, дядя нашел следы от когтей в руинах обгоревших стен. И вопреки тому, что я говорил всем, что пожар начался по моей вине, никто не стал меня слушать. Никодим и другие члены моей семьи с радостью обвинили волков в смерти моей сестры. Одержимая жаждой мести, мать потребовала у моего дяди обратить ее в вампира, чтобы она смогла сражаться в предстоящей войне. Но обращение привело к безумию. Вскоре она стала одержима мыслями отыскать исцеление, вновь стать человеком. В итоге она вышла на солнце меньше чем через шесть месяцев.
Скорбь поглотила моего отца вскоре после этого. Когда Никодим отказался обращать его, отец взял меня с собой на Гаити в поисках другого вампира. Потерявшего голову от печали и опьяненного кровью невинных, его постигла та же участь, что и мою мать годом раньше.
– Снова погрузился в свои размышления, да, Себас? Точно как когда ты был маленьким, – смеется Валерия. – Подумай еще немного, но я все еще жду ответа на свой вопрос. У меня душа болит при мысли о том, что ты ни разу не навестил меня за прошедшие десять лет. Твоей матери было бы за тебя стыдно.
Мне хочется сказать какую-нибудь колкость. Что-нибудь, что сказала бы на моем месте Одетта. Какую-нибудь поэтичную фразу, которая оправдает десять лет трусости. Однако я уверен, что Валерия тут же меня раскусит, как моя мама.
– Я был не готов, – просто отвечаю я.
– Claro, – кивает она. – Боль от того, что ты потерял, никогда полностью не утихнет, и это сложно – стать тем, кем ты стал. – Валерия протягивает мне правую руку. – Что ты хочешь использовать в качестве своего талисмана?
Не говоря ни слова, я снимаю с мизинца левой руки перстень с печаткой. На нем изображен символ Львиных чертогов: геральдическая лилия в пасти ревущего льва.
Валерия берет перстень из моих рук, рассматривает его, вертит перед глазами.
– С этой вещицей связано немало чувств и эмоций, – говорит она, проводя подушечкой пальца по символу. – Верность, тоска… гнев. – Ее глаза распахиваются шире. – Я ощущаю отголоски твоего дяди в этом перстне. – Впервые в ее голосе проскальзывает раздражение. – Вещь, которую ты выберешь в качестве своего талисмана, будет с тобой до скончания времен. Это единственное, что позволит тебе гулять при свете солнца. Если ты потеряешь или забудешь свой оберег, другой создать будет невозможно.
– Я понимаю, – говорю я.
– И все равно не хочешь выбрать другой предмет? Что-нибудь… un poco menos maldito?[92]
– Полагаю, проклятое кольцо – самый что ни на есть подходящий выбор.
– Что ж, хорошо. – Едва заметный вздох срывается с губ Валерии, она как будто сдается. Затем она тянется к рукаву и извлекает из того тонкий кинжал из серебра.
Я реагирую точно так, как отреагировал бы любой вампир в присутствии подобного оружия. Оружия, которое может меня ранить. Я отстраняюсь, издавая гортанное шипение.
Валерия усмехается.
– Когда ты позволяешь своим страхам управлять тобой, ты чертовски напоминаешь мне своего отца. Как там говорил обычно Рафа? Сначала действуй, а потом извиняйся. – Она закатывает глаза, точно смотрит на небеса.
Я стискиваю зубы, изо всех сил сдерживая себя, чтобы не подтвердить ее слова. Жажда продемонстрировать худшую часть своей новой сущности сильна. Арджун был прав. Страх и злость и впрямь две стороны одной монеты.
– Нет? – Валерия качает головой и цокает языком. – Быть может, ты не так похож на Рафаэля Феррера, как я полагала. – Она поворачивает кинжал рукояткой ко мне и одновременно толкает на другую сторону исцарапанного деревянного стола керамическую миску. – Мне нужно девять капель свежей крови. Не больше. Не меньше.
Мою кожу жжет огнем, когда я делаю порез на указательном пальце. Лезвие отлито из чистого серебра, поэтому порез не заживает, и кровь течет из раны, движимая той же темной магией, которая заставляет ее бежать по моим венам. Я отсчитываю девять капель, глядя, как они собираются на дне глазурованной миски. Валерия резко забирает ее и поворачивается к нам спиной, пока делает свою работу.
– Прикуси язык и прижми его к ранке, – подсказывает она через плечо. – Быстрее заживет.
Арджун с восхищением наблюдает, как порез на моем пальце затягивается со звуком, который бывает, когда кистью проводят по холсту. Несмотря на то что он притворяется равнодушным, его явно восхищает работа Валерии. Волшебницу вроде нее – ту, в чьих жилах течет кровь древних фей, редко можно встретить в мире смертных. Предки Валерии умели призывать магию стихий, когда жили в Сильван Уайль, так что ее наделила талантом сама земля.