Рене Ахдие – Дым на солнце (страница 22)
Оками ответил не сразу.
– А я не могу придумать, что хотел бы больше всего передать Ёси. – Странный хрип вырвался из его горла. – Хотя он, вероятно, согласился бы с тобой, особенно после всего, что произошло.
Еще один маленький кусочек воска выпал из рук Марико.
– Я до сих пор не понимаю, как ты мог позволить людям принца Райдэна заковать себя в цепи. Почему ты просто не превратился в дым и не убил их всех той ночью в лесу?
– Я мог бы это сделать, это правда. – Снова наступила тишина, и Оками еще сильнее прижался к стене, прячась в тени, почти все его лицо скрылось из глаз. – Но я не мог рисковать тем, что могло последовать за этим.
Внимание Марико по-прежнему было приковано к самодельному ключу.
– Что мы могли бы победить?
– Нет, – он сделал паузу, – что я мог потерять… все.
– Благородный дурак, – проворчала она.
– Мы делаем то, что должны. – Оками наклонился вперед. – Моя очередь задать вопрос. Что ты здесь делаешь, Марико?
Вздрогнув от вопроса, Марико чуть не выронила лакированную палочку.
– Разве это не очевидно? Я здесь, чтобы спасти тебя.
– Ты вызвалась приехать в Инако – выйти замуж за кучу дымящегося навоза, как принц Райдэн, – просто чтобы освободить меня?
Марико прикусила внутреннюю сторону щеки.
– Разве ты не хочешь, чтобы тебя освободили? – На ее лбу образовались морщины. – Разве не хочешь сражаться со своими людьми, чтобы восстановить справедливость на нашей земле?
– Справедливость на нашей земле? – Оками расхохотался. – Ты слишком много времени провела с Цунэоки.
– Довольно шуток. Сейчас они неуместны. Они ничем не помогут развеять твою злость.
– Не соглашусь. – Оками сел, морщась от движений. – И я не злюсь. Только чувствую горечь. – Он замолк в раздумье. Сделал глубокий вдох. – Я видел, как умирал Ёси, Марико.
Внезапная тишина воцарилась вокруг них, когда Марико вдруг замерла, ее руки упали на колени. Как будто что-то проникло в ее грудь и сжало сердце горячими тисками. Чувство росло, пока не достигло глаз. Вся тяжесть последних дней, казалось, спешила обрушиться на нее, как если бы плотина была прорвана и вода яростно устремилась вперед, чтобы вернуть себе утраченные позиции.
Слезы ручьями покатились по ее щекам. Слезы, которые она когда-то считала признаком слабости, но Марико поняла в этот самый момент, что это Ёси побудил ее пролить их. Поощрял ее быть верной себе, чего бы это ни стоило.
Ей потребовалось потерять все, что она знала, чтобы наконец понять это. Чувствовать боль и печаль – это вовсе не признак слабости.
Это знак любви.
Увидев, что она плачет, Оками прижал затылок к стене и стиснул кулаки, пока костяшки пальцев не побелели. Как будто так он мог схватить свою боль и крепко привязать к себе. Некоторое время он ничего не говорил, и пространство вокруг них погрузилось в тишину, будто сама Смерть приютилась рядом.
Марико сосредоточилась на звуке своего дыхания. Несмотря на тревожный свист, исходящий из ее горла, она позволила этому звуку убаюкать себя, подарить чувство спокойствия. Последний раз она слушала дыхание Оками в ту ночь, когда он пришел в ее палатку в лесу Дзюкай после того, как ее приняли как члена Черного клана. Первая девушка, вступившая в ряды их братства. Оками спал рядом с ней, его голая кожа прижималась к ее, а Марико не шевелилась, не желая его беспокоить.
Не желая, чтобы волшебство закончилось.
То был последний раз, когда она думала, что все будет хорошо. Когда надежда была восходом солнца, ярко горящим на ее горизонте.
Если бы ее семья позволила ей.
Если бы Марико могла остаться там, чтобы проложить свой собственный путь в жизни.
Если бы Оками был рядом с ней. Всегда.
Если.
Понимание вспыхнуло внутри ее, как луна, выходящая из-за туч. Должно быть, именно об этом мечтал Оками. О том же, что удерживало его от погони за своим неотъемлемым правом по рождению. Потребность в покое, в окружении тех, кому он доверяет.
В безопасности.
Когда Марико в последний раз чувствовала себя в безопасности до той ночи?
– После того как я потерял свою мать в море, я проводил много времени с семьей Цунэоки, – заговорил Оками спокойным голосом. – Положение моего отца часто уводило его из нашей провинции, поэтому для меня было лучше оставаться среди друзей. Лучше для всех нас. Когда мы были маленькими, я часто дрался, защищая Цунэоки. Хотя он и выше меня сейчас, большую часть нашего детства он был мелким и странноватым, мало чем отличаясь от тебя. – Он улыбнулся себе под нос. – Однажды зимой, когда нам было по пять, я поскользнулся и упал, преследуя мальчика, которого Цунэоки обыграл в
Оками продолжал:
– Когда я упал, то приземлился в лужу тающего снега. Я был весь мокрый, и моей няне пришлось затащить меня в дом, чтобы я не заболел от холода. Мальчик и его друзья хохотали так, будто это была какая-то отличная шутка. Позже той же ночью Ёси обнаружил меня плачущим на улице. Это был один из последних раз, когда я плакал. Я попытался скрыть слезы – меня учили, что молодой человек, особенно сын грозного сёгуна, не должен плакать, – а он сказал:
– Это… похоже на то, что сказал бы Ёси, – ответила Марико, вытирая слезы с подбородка.
Оками рассмеялся:
– Это так раздражает, не правда ли? Он всегда был таким раздражающим.
Звук его веселья ослабил хватку вокруг ее сердца.
– Раздражающий в своем идеальном стиле Ёси. – Она прикусила щеку. – Он страдал?
– Немного. Но я был рядом с ним, пока все не закончилось.
– Наверное, было тяжело смотреть. Это был акт доброты с твоей стороны.
Он снова хохотнул, звук был натянутым.
– Нехарактерное для меня бескорыстие, верно?
Марико нахмурилась.
– У тебя много качеств, и некоторые из них весьма проблематичны. Но я думаю, ты притворяешься эгоистичным и злым, чтобы никто не ждал от тебя большего. Честно сказать, я думаю, что в душе ты невероятно добр. И верен до невозможности.
От ее слов на его лицо легла тень.
– Тогда нам действительно нужно узнать друг друга получше, – сказал Оками. – Кстати, полагаю, уместно тебя поздравить. – В его взгляде что-то блеснуло, словно лезвие кинжала, отточенного точильным камнем. – Похоже, твой жених недалек от того, чтобы безнадежно влюбиться в тебя. Отлично сыграно.
Марико потребовался вздох, чтобы увидеть правду в его словах.
– Ты ревнуешь?
Пауза.
– Только дурак не стал бы.
– Это смешно. Ревность для грубых людей. Разве ты грубиян?
– Разумеется, да. И разумеется, я буду ревновать. Этой дымящейся куче навоза не приходится спать в зарешеченной камере. И он может смотреть на луну, когда захочет, – пробормотал он.
– Жаль, что луна положила глаз на другого. – С загадочной улыбкой Марико оторвала палочкой последний кусок затвердевшего воска. Она подняла самодельный ключ к свету, чтобы в последний раз проверить его, прежде чем вставить в замок. Когда он уперся до конца, она осторожно повернула его. Внутри что-то задвигалось, металлические детали заскрипели поддаваясь.
В следующее мгновение воск развалился на кусочки в ее руках, а металл черепаховой заколки вырвался на свободу. Марико замерла на коленях, позволяя своему телу онеметь, последние следы радости угасали в ее груди, словно пламя, умирающее в темноте. Ее плечи поникли, отчаяние скрутило ее желудок.
– Это была хорошая идея, – мягко сказал Оками, – для бесполезной девчонки.
С приглушенным криком Марико сгребла осколки воска и швырнула их сквозь прутья в его голову. Она опустилась на пятки, ее тело сжалось от поражения. Они оба ждали, пока ее разочарование не начнет меркнуть. Затем лицо Оками посерьезнело. Он двинулся вперед, цепи заскребли по камню.
– Спасибо.
– За что?
– За то, что, несмотря ни на что, пыталась спасти эгоистичного вора, который лгал тебе на каждом шагу. Ты меньше всех, кого я когда-либо встречал, подходишь под описание бесполезного воина, Марико. Никогда не забывай об этом.