Рене Ахдие – Дым на солнце (страница 24)

Чем ближе он подходил к этой единственной полоске лунного света, тем больше Марико видела доказательств того, что они с ним сделали.

Каждый порез. Каждый синяк. Каждый ожог.

Чернила, впившиеся в его кожу.

«Верность».

Ее сердце бешено колотилось от того, как Оками смотрел на нее, как он изучал ее…

Как будто он мог забыть черты ее лица.

Марико крепко сжала прутья обеими руками, ее пальцы побелели.

– Чего ты хочешь, Оками?

Уголки его губ изогнулись в улыбке.

– Ту металлическую шпильку.

Вечная героиня, вечный злодей

Его отец говорил, что мужчина может быть либо лидером, либо последователем.

Но никогда и тем и другим.

В моменты, как этот, Кэнсин понимал, как приятно принимать приказы, а не отдавать их. Лидерам приходилось угадывать, что ждет их за следующим поворотом, даже если они двигались по неизведанной территории. Последователю нужно было заботиться только о каждом своем шаге. Каждом вдохе. Он мог двигаться вперед, не обращая внимания на путь перед собой. Доверяя тем, кто принимает решения.

Если бы Кэнсин был лишь последователем до конца своей жизни, то, возможно, он мог бы остаться таким, как сейчас. Расслабленным. Плывущим по течению в водах летнего моря.

Пьяным.

Хаттори Кэнсин потерял счет времени. И это ощущение было в высшей степени блаженством. Он полагал, что прошло несколько часов с тех пор, как элегантная дзинрикися[11] доставила его ко входу в лучшую чайную Ханами. Несколько часов с тех пор, как сомкнулись обтянутые шелком экраны и ему впервые налили. В настоящее время Кэнсин обнаружил себя развалившимся на блестящих подушках, слушающим далекий перезвон музыки, изредка разбавляемый журчанием наливаемого вина. Женским хихиканьем.

Он откинул голову назад, и его глаза на мгновение закрылись. Когда он снова открыл их, зрение медленно поплыло по кругу, прежде чем сфокусировалось, ища что-то, за что можно зацепиться. Кэнсин огляделся. У его ног лежали свежие татами, окаймленные темно-фиолетовой парчой. Над ними качались фонари с вырезанными существами из мистического моря. Их тени маняще плясали по стенам, голубое пламя внутри ярко сияло. Когда он сделал глубокий вдох, сладкие ароматы жасмина и белого мускуса ударили ему в голову, стирая мысли свежим пьянящим запахом.

Заставляя его забыть.

Все в этом месте было создано для того, чтобы заставить мужчину забыть. Заставить его поверить – хотя бы на один вечер, – что он стал тем, кем он всегда надеялся стать. Воплотил все, о чем мечтал его отец. Что его жизнь была полна возможностей, а не разочарований.

Обрывая рвущийся наружу смешок, Кэнсин взял в руки маленькую фарфоровую пиалу. Хрупкая рука справа от него налила еще порцию теплого саке. Не подарив майко ни взгляда, Кэнсин опрокинул в себя вино, и его тепло разлилось в груди, убаюкивая.

Звуки смеха и веселья поблекли до глухого рева, пока Кэнсин продолжал напиваться. Он погрузился в шелковую подушку справа от себя, оперся на нее всем телом и снова закрыл глаза. Он наслаждался ощущением слепоты. Все остальные его чувства в ответ оживились. Он позволил звукам вокруг разрастись, пока они не наполнили его уши своей какофонией, а ароматы, витающие в ночном воздухе, не напомнили о беззаботных днях его прошлого. Побуждая его забыть.

Холодная рука вцепилась в его грудь, сжала сердце в тиски, на мгновение прекратив его успокаивающее биение.

Кэнсин никогда не смог бы забыть.

Амаи больше нет.

Единственная девушка, которую он когда-либо любил, с которой когда-либо делился чем-то сокровенным, сгорела в огне на его глазах, пока он стоял рядом и смотрел, целый и невредимый.

Вечная героиня. Вечный злодей.

Хаттори Кэнсин – Дракон Кая – подвел Мурамасу Амаю всеми мыслимыми способами. Когда ему дали шанс высказаться, он отрицал свои чувства к ней. А затем втайне потакал им, причиняя им обоим вред, хотя знал, что их мечты о совместной жизни ни к чему не приведут. Однажды их застукали вместе – одним ранним весенним утром. Он до сих пор ясно помнил тот день. Кэнсин собирался принести Амае первые признаки жизни, найденные им сразу за пределами земель своей семьи – горсть крошечных белых цветов. Взамен она приготовила для него фукиното[12] – первое растение, которое пробивалось сквозь снег и тянулось к солнцу.

Даже порознь, к ним обоим пришла одна и та же мысль. Одни и те же пожелания друг другу.

Он до сих пор помнил вкус этого странного маленького овоща на языке. Горечь, но при этом полная жизни и обещаний.

Обнаружив, что они вместе, мать Кэнсина тихо потребовала, чтобы сын перестал видеться с Амаей. Хотя девушка была дочерью знаменитого ремесленника, она не имела ни приданого, ни статуса, необходимых клану Хаттори, чтобы женить своего единственного сына и тем самым возвыситься. Но, по крайней мере, его мать выразила некоторое сожаление по поводу причиненной сыну боли, хотя и быстро подавила любое желание унять ее. Его отец был… гораздо менее добр в этом вопросе, хотя он и не приказал сыну прекратить видеться с дочерью своего прославленного мастера мечей, Мурамасы Сэнго.

Однако интересно, что именно отношение его отца в конце концов заставило Кэнсина положить конец его связи с Амаей. Даже сейчас, праздно проводя время в самой дорогой чайной Инако, до краев наполненный лучшим саке, Кэнсин чувствовал, как слова отца прожигают его разум, как свежая, сухая растопка:

«Поиграйся с ней, если хочешь. Но ничего не обещай. Есть много способов получить то, что тебе нужно от молодых женщин, и при этом не обременять себя тяжестью ожиданий. Если у тебя все получится, тебе будет разрешено видеться с ней и дальше, даже после того, как мы заключим для тебя выгодную помолвку. Я много сделал для Мурамасы Сэнго и его дочери. Мы предоставили им здесь дом, место, где он может со всем удобством оттачивать свое мастерство. Сэнго-сама закроет глаза, если мы того пожелаем. В этом я не сомневаюсь».

Ужас, который испытал Кэнсин от бессердечного презрения отца к будущему Амаи, стал единственной причиной, нужной ему, чтобы покончить со всем этим. Амая была ему слишком дорога, чтобы позволить какому-либо мужчине, даже собственному отцу, смотреть на нее с таким пренебрежением. И Кэнсин слишком любил ее, чтобы даже намекнуть на то, что она может быть его любовницей.

Амая заслуживала гораздо большего, чем это.

Кэнсин протянул руку за очередной порцией саке. Теплая жидкость больше не обжигала горло. Его конечности отяжелели, хотя с каждым глотком он чувствовал себя все более свободным от своего бремени. Как будто не осталось ничего важного. Как будто он никому не был обязан верностью или ожиданиями. Сама мысль об этом была такой освобождающей. Даже если бы это было только на одну ночь, эта капля надежды среди моря безотрадности была ему необходима.

Он попытался изобразить улыбку на своем лице. Хотел узнать, возможно ли это вообще. Улыбка показалась неожиданно чуждой его лицу. В конце концов, этот жест следовало предлагать без предварительного обдумывания. Но боль придавала смысл даже самым простым действиям. То, что прежде было легко, теперь стало труднее, чем когда-либо. Этим утром Кэнсину потребовалось гораздо больше сил, чем обычно, чтобы подняться с постели. В приступе ярости он швырнул масляную лампу в шелковые экраны раздвижных дверей своей комнаты. Масло растеклось по шелку, образуя на стене устрашающе красивый узор, похожий на ветви сломанного дерева, пытающегося пустить корни.

Красота из руин.

Он проклял Амаю за то, кем она была. За то, что лишила его надежды одним простым, самоотверженным поступком. Кэнсин глубоко вдохнул, позволив своим глазам вернуться к потолку чайного павильона. Даже деревянные стропила были покрыты рядами замысловатой резьбы. Присмотревшись, он понял, что каждая балка рассказывает свою собственную историю. Он проследил взглядом по одной из них, пока не увидел ряд резных журавлей, летящих от одного стропила к другому.

История, закончившаяся смертью. Золотые журавли изображали полет уходящих душ. Кэнсин вообразил, как журавль, несущий душу Амаи, прокладывает путь крыльями тем, кто следует за ним.

Даже когда он взглянул за пределы своей реальности – попытался забыть, – Кэнсин не смог избежать ледяной правды ее отсутствия.

Он остался один. Окончательно и бесповоротно.

Шум вокруг него внезапно стих, но Кэнсин не сводил глаз с потолка, позволяя ощущению шелка на коже успокоить его мысли. Из дальнего угла полилась тихая музыка сямисэна, тембр был пронзительным, а мелодия грустной. Ропот мужского одобрения начал обретать форму.

Кэнсин скользнул взглядом с потолка вниз. Его зрение на мгновение закружилось, прежде чем зафиксироваться на фигуре еще одной гэйко, стоящей возле входа, готовящейся к танцу. Ее лицо было наполовину скрыто лакированным веером, но ее глаза привлекли его внимание. Большие и ослепительно-яркие, они озорно блестели, а затем опускались вниз. Кэнсин встретился с ней глазами и увидел в их темно-серой глубине вспышку чего-то – всего на секунду, а затем это исчезло. Как будто они засвидетельствовали боль друг друга. Даже если бы Кэнсин не увидел ничего, кроме ее глаз, он бы нашел девушку поразительной. Ему даже не хотелось смотреть куда-либо еще – настолько он был очарован историей, скрытой в ее сияющих глубинах.