RemVoVo – Неразменный рубль (страница 3)
В десять часов вечера он надел тёмную куртку, перчатки и взял рюкзак. Аня сидела на диване, смотря в окно.
– Ты куда? – спросила она, не оборачиваясь.
– Прогуляться, – ответил он. – Нужно подумать.
Она кивнула, всё так же не глядя на него.
– Не возвращайся поздно. Мне страшно быть одной ночью в квартире в которую в любой момент могут ворваться коллекторы и выгнать нас. Но я верю в тебя что бы ты не придумал.
Это была не просьба. Это было разрешение. Разрешение на побег, пусть и временный. Он понял, что она уже смирилась с тем, что он уходит. Не физически, а душевно. Он уже не был её мужем. Но она хочет чтобы это изменилось и они жили как раньше.
Бывший архитектор вышел из квартиры и спустился вниз. Сергей уже ждал у подъезда, сидя в своей старой «Волге». Машина чихнула, когда Миша открыл дверь.
– Ну, здравствуй, призрак, – сказал Сергей, оглядывая его. – Ты выглядишь как человек, который три дня не спал.
– Почти так, – устало улыбнулся Миша, садясь на пассажирское место.
– Куда едем-то? Ты только сказал – к Чёрному лесу. А там огромная территория.
– Мне нужна опушка, ближе к старому ручью. Там есть тропа, что ведёт к развилке.
– Слышал я про эту развилку, – пробормотал Сергей, заводя двигатель. – Говорят, там нехорошо. Люди теряются. Хотя я не верю, но все же есть в том месте что то скверное. То что пугает даже меня закоренелого атеиста.
– Мне нужно там кое-что похоронить, – повторил Миша свою легенду. – Просто отпусти меня и жди. Я не задержусь.
Сергей покосился на него, но спорить не стал. Он знал Мишу много лет и видел, как тот превратился из уверенного в себе архитектора в этого измученного, тени подобного человека. Он понимал, что сейчас не время для расспросов. Сергей просто хотел помочь своему другу как мог, но денег и влияния у него не было.
Машина тронулась, оставляя за собой шлейф из выхлопных газов и дождя. Город проносился мимо окна – унылые дома, тусклые фонари, редкие прохожие, спешащие по своим делам. Миша смотрел на всё это, чувствуя, как отдаляется от мира. Он уже не был его частью. Он был на пути к чему-то иному.
Они выехали за городскую черту. Дорога стала хуже, фонари исчезли, и мир поглотила тьма. Только лучи фар высекали из неё острые куски мокрого асфальта и мелькающие стволы деревьев.
– Вот тут, наверное, – сказал Сергей, притормаживая у знакомой развилки. – Дальше машина не пройдёт. Грязь.
– Спасибо, Серёг, – сказал Миша, выходя из машины. – Подожди меня здесь. Я… я скоро.
– Ты уверен в этом, всё в порядке? – спросил Сергей, и в его голосе была искренняя тревога.
– Всё будет хорошо, – ответил Миша, и впервые за долгое время эти слова прозвучали не как ложь, а как аффермация.
Он зашёл в лес. Под ногами хрустели мокрые ветки, воздух был наполнен запахом прелой листвы и гниющих грибов. Тьма здесь была плотной, почти осязаемой. Его фонарик казался жалкой искрой в этом океане.
Он шёл по тропе, которую помнил с детства. Она вела к ручью, а за ним – к тому самому перекрёстку, о котором писал дед. С каждым шагом его сердце билось всё быстрее. Он чувствовал, как лес вокруг него оживает. Не зверями или птицами, а чем-то другим. Чем-то, что наблюдало за ним из-за деревьев, из-под корней, из самой тьмы.
Он достал гуся из рюкзака. Запах стал ещё сильнее. Он положил тушу на решётку и начал собирать сухие ветки для костра. Его руки двигались механически, по инструкции. Он знал, что должен успеть всё сделать до полуночи.
Он разжёг костёр. Пламя вспыхнуло, отбрасывая длинные, пляшущие тени на стволы деревьев. Он насадил гуся на палку и поставил его над углями. Сразу же пошёл густой, чёрный дым, несущий с собой тот самый тошнотворный смрад. Миша задержал дыхание, но это не помогло. Запах проникал в нос, в рот, в лёгкие.
Он смотрел на гуся, который медленно чёрнел на огне, и думал о деде. Думал о его детях, которые боялись отца. Он представил, как Лиза смотрит на него с таким же страхом. Как Аня уходит, не оглядываясь.
«Нет, – подумал он с внезапной яростью. – Я не позволю этому случиться. Я получу деньги, спасу их, а потом… потом я найду способ вернуть всё назад. Обязательно найду. Чего бы это не стоило».
Он не верил в это, но эта мысль была его последним якорем в реальном мире. Последней нитью, связывающей его с человеком, которым он был.
Огонь трещал. Дым клубился. Часы на его руке показывали без пяти минут полночь.
Он снял гуся с огня. Тот был готов – чёрный, дымящийся, отвратительный. Он завернул его в чёрную ткань и начал завязывать узлы. Один. Два. Три…
«13 крепких узлов повяжу…»
Четыре. Пять. Шесть…
«…богатство к себе навсегда привяжу…»
Семь. Восемь. Девять…
«…товар мой добрый, отменный…»
Десять. Одиннадцать. Двенадцать…
«…такой не сыскать во всей Вселенной».
Тринадцатый узел. Он затянул его со всей силы, чувствуя, как верёвка впивается в пальцы. В этот момент в лесу стало абсолютно тихо. Даже костёр перестал трещать. Тишина была такой глубокой, что Миша услышал свой собственный пульс в висках.
Он поднял торбу над головой. Было ровно полночь.
И закричал в тьму, в лицо невидимому врагу, в надежду и отчаяние:
– Продаю гусака зажаренного, обыкновенного по цене рубля старинного, неразменного!
Голос его эхом отразился от деревьев и растворился в тишине. Он ждал. Сердце готово было выпрыгнуть из груди.
И тогда из-за первого дерева вышла фигура. Потом из-за второго. Из-за третьего. Из-за четвёртого. Они шли по каждой из троп, ведущих к перекрёстку. Их было много. Слишком много.
Миша вспомнил слова деда: «Они могут явиться в любом обличии».
Глава 3: Тринадцатая ночь
Тишина, накрывшая лес после его крика, была не просто отсутствием звуков. Это была живая, пульсирующая сущность, которая впитывала в себя всё – шелест листьев, треск углей, даже биение его собственного сердца. Миша стоял в центре перекрёстка, сжимая в руках чёрную торбу, и чувствовал, как эта тишина давит на него со всех сторон, выдавливая из лёгких воздух, из головы – мысли. Осталось только одно: страх. Чистый, леденящий, первобытный страх.
Первым из тьмы вышел ребёнок. Он был одет в грязное, мокрое платьице, которое когда-то, наверное, было белым. Его лицо было скрыто длинными, спутанными волосами, но Миша чувствовал, что тот смотрит на него. Ребёнок остановился в нескольких шагах, поднял руку и протянул её вперёд. В ладони лежала горсть блестящих золотых монет.
– Куплю, – прошептал голос, который не мог принадлежать ребёнку. Он был хриплым, древним, полным обещаний и угроз одновременно. – За это золото ты будешь жить в дворце, а твои дети будут есть с золотых тарелок.
Миша отвернулся. Он помнил правило: не отвлекаться, не вступать в диалог. Он должен ждать рубль. Только рубль.
Следующей появилась старуха. Она опиралась на костлявую руку, сгорбившись почти вдвое. Её кожа была сухой и морщинистой, как кора старого дуба, а глаза… глаза были совершенно белыми, без зрачков. Она несла в руках свиток.
– Возьми, – проскрипела она, её голос напоминал шуршание сухих листьев по камню. – Это карта сокровищ. На этом острове спрятаны сокровища древних царей. Ты станешь богаче самого короля. Ты сможешь купить весь мир.
Миша сжал зубы и молчал. Он смотрел себе под ноги, на переплетение троп, на чёрную землю, пропитанную дождём и чем-то ещё, более тёмным. Он не смел поднять взгляд.
Третьим пришёл мужчина в дорогом, но изрядно поношенном костюме. Его лицо было искажено мукой, а в глазах плясали языки пламени.
– Я предлагаю тебе свою душу! – закричал он, и его голос был полон отчаяния. – Забери её! Сделай меня своим рабом! Дай мне взамен твоего гуся шанс вернуть всё, что я потерял! Мою жену, моих детей, мой дом!
Этот крик был так похож на его собственный внутренний вопль, что Миша едва не сорвался. Он почувствовал, как слёзы наворачиваются на глаза. Он понимал этого человека. Он был его зеркалом. Но он вспомнил слова деда: «Они дадут тебе то, что ты хочешь, чтобы забрать то, что у тебя есть». Этот человек уже отдал свою душу. Он был приманкой.
– Нет, – выдавил Миша, и его голос прозвучал чуждо, сухо. – Мне нужен рубль.
Фигуры продолжали появляться. Женщина с лицом, покрытым живыми цветами, которые источали сладкий, удушающий аромат, что предлагала себя. Мужчина-великан, чья тень заслоняла собой луну. Существо, похожее на ворона, но ростом с человека, с клювом, капающим чёрной слизью. Каждый предлагал своё: власть над городом, бессмертие, способность читать мысли, силу разрушать и созидать. Цены были невероятны, искушение – огромно.
Но Миша стоял, как скала. Он повторял про себя заклинание, как мантру: «Продаю гусака зажаренного, обыкновенного по цене рубля старинного, неразменного!» Он кричал это снова и снова, пока голос не стал хриплым, а горло – пересохшим.
И тогда, когда он уже начал терять надежду, когда силы его были на исходе, из самой густой, непроглядной тьмы, где сходились все четыре тропы, вышла фигура. Она не была ни ребёнком, ни старухой, ни человеком. Она была… ничем. Просто тень, более плотная, чем окружающая тьма. У неё не было лица, не было рук, не было ног. Она была формой, вырезанной из самой ночи.
Она не говорила. Она просто протянула вперёд руку, и на ладони, поблёскивая в свете догорающего костра, лежал старинный серебряный рубль. Он был потускневший, покрытый патиной времени, но на его поверхности Миша увидел странные, завитые символы, которые, казалось, двигались и переползали с одного места на другое.