RemVoVo – Неразменный рубль (страница 2)
Он оставил гуся на кухне, не ощипывая, не потроша, как того требовал ритуал. Он знал, что запах будет ужасным, но это было частью жертвы. Частью цены.
Вернувшись в комнату, он увидел, что Аня смотрит на него. Она, должно быть, услышала шум. В её глазах был вопрос, но она не задала его. Она просто отвела взгляд и ушла в спальню, уведя за собой Лизу.
Миша сел на диван, рядом с горой долгов. Он смотрел на окно, за которым всё ещё шёл мелкий, унылый дождь. Завтра ночью он отправится в лес. Он проведёт ритуал. Он получит свой рубль. И, может быть, его семья будет спасена.
Он не знал, что на самом деле покупает не спасение, а билет в другой, более глубокий и ледяной ад. Ад, где богатство – это проклятие, а счастье – воспоминание о том, кем он был до того, как решил, что деньги могут всё.
Он сжал кулаки, чувствуя под ногтями засохшую кровь гуся. Это была его последняя ночь в качестве человека. Завтра он станет чем-то другим. Чем-то, что сможет заплатить по счетам. Чем-то, что сможет защитить свою семью.
Даже если для этого ему придётся потерять её навсегда.
Глава 2: Тайна деда
Ночь после убийства гуся не принесла Мише ни сна, ни покоя. Он лежал на диване, уставившись в потолок, где от сырости расцвела чёрная плесень в виде причудливых, зловещих узоров. Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ним всплывал образ птицы – её безумный, испуганный взгляд, последний хлопок крыльев, тёплая, липкая кровь на его руках. Он чувствовал её запах – сладковатый, тошнотворный, проникающий в каждую щель квартиры, как живое проклятие.
Аня и Лиза спали в спальне, плотно закрыв дверь. Он слышал их ровное дыхание, и это было хуже любого упрёка. Это было молчаливое осуждение, граница, которую он уже переступил. Он больше не был их защитником. Он стал источником угрозы, чем-то чуждым и опасным, от чего нужно прятаться.
Он встал и подошёл к кухне. Гусь лежал на столе, завёрнутый в газету, но запах был таким сильным, что, казалось, стены сами источали его. Миша знал, что завтра вечером ему предстоит жарить эту тушу целиком – с перьями, с внутренностями, с этой ужасной, немой обвиняющей тяжестью. Мысль о том, чтобы вдыхать этот смрад над костром в полночь, вызывала приступ тошноты. Но он не мог отступить. Не теперь.
Его взгляд снова упал на кожаный сундучок, который он вытащил из кладовки. Он стоял на полу, открытый, как рана. Внутри, кроме дневника, ничего не было. Но дневник… дневник был ключом. Или, скорее, приговором.
Миша вернулся в комнату, взял дневник и устроился у единственной лампы, чей тусклый свет едва прогонял тьму. Он начал читать его с самого начала, медленно, вникая в каждое слово, будто пытаясь найти в них лазейку, ошибку, что-то, что даст ему право передумать.
Дед, Фёдор Петрович, писал не как учёный или мистик, а как простой человек, переживший что-то невероятное и ужасное. Его записи были хаотичны, местами каракульными, местами – выведены чётким, почти официальным почерком. Страницы были исписаны не только карандашом, но и чем-то тёмно-коричневым, что Миша сначала принял за грязь, но потом понял, что это, скорее всего, засохшая кровь. И похоже это была не его кровь.
Первые страницы рассказывали о жизни в деревне, о сборе трав, о приметах. Потом появились упоминания о «людях с перекрёстка», о «тех, кто ходит в тумане». Дед писал, что в молодости сам был на грани отчаяния. Его семью уничтожила эпидемия, оставив его одного с двумя маленькими детьми и долгами перед помещиком. Он тоже нашёл этот обряд. Он тоже провёл его.
«Я получил монету, – писал дед. – И на следующий день помещик умер, оставив мне в наследство свой дом и землю. Мои дети были сыты, одеты, учились. Я стал богатым человеком в нашей губернии. Все кланялись мне. Все завидовали. Но мои дети… они меня боялись. Они не подходили ко мне, не садились на колени, не просили сказку на ночь. Они смотрели на меня, как на чужого. Как на статую. Я кричал им, что люблю их, но слова были пустыми, как барабан. Я чувствовал, как внутри меня что-то умирает. Не сердце – его там уже не было. Что-то другое. Душа, может быть».
Миша перевернул страницу. Рука его дрожала.
«Я пытался вернуть монету. Я вернулся в лес, на тот же перекрёсток. Но его там не было. Лес изменился. Тропы вели в никуда. А ночью ко мне приходили они. Те, с кем я торговался. Они стояли у окна, у двери, шептали моё имя. Они напоминали мне, что сделка вечна. Что я купил богатство ценой своей человечности, и теперь должен жить с этим до конца дней. Я прятал монету, выбрасывал её, закапывал – она всегда возвращалась ко мне, лежала на подушке, в кармане пальто, в ладони, когда я просыпался. Она была частью меня. Моим проклятием».
Миша оторвал взгляд от страницы и глубоко вздохнул. Воздух в комнате был густым, как смола. Он чувствовал, как история деда становится его собственной. Он видел своё будущее в этих строках: богатый, уважаемый, одинокий. Аня и Лиза уйдут. И он не сможет их остановить, потому что не будет чувствовать боли от их ухода. Он будет лишь наблюдать, как статуя.
«Почему?» – прошептал он вслух. – «Почему именно такая цена?»
Он листал дальше. На одной из страниц дед нарисовал схему. Это был план перекрёстка в Чёрном лесу, с пометками о том, где лучше всего развести костёр, с какой стороны подходить, как стоять. Были и предостережения, выделенные жирной рамкой:
Миша прочитал эти строки несколько раз, впечатывая их в память. Это были не просто правила – это были законы выживания в ином мире, законы, которые он обязан соблюсти, иначе всё закончится гораздо раньше, чем начнётся его «вечное богатство».
Он закрыл дневник и посмотрел на часы. Было четыре утра. До встречи с Сергеем оставалось меньше двадцати часов. Ему нужно было отдохнуть, но сон был невозможен. Вместо этого он начал готовиться к ритуалу по-настоящему.
Он нашёл старый мангал на балконе – ржавый, покрытый паутиной. По инструкции, его можно было использовать, но дед писал, что лучше всего жарить гуся на настоящем костре, на древесных углях. «Чад и дым – это дар для тех, кто придёт. Они любят смрад смерти», – было написано в дневнике.
Миша решил рискнуть и взять с собой решётку от мангала и несколько заострённых палок. Он не хотел зависеть от того, найдётся ли в лесу подходящее место для костра. Он должен контролировать каждый шаг. Второго шанса на успех у него не будет. В следующем месяце он уже будет без квартиры и возможно без нескольких органов в животе.
Потом он занялся чёрной тканью. Он отрезал квадрат размером метр на метр и начал практиковаться в завязывании узлов. Тринадцать узлов. Не двенадцать, не четырнадцать. Именно тринадцать. Каждый узел должен быть крепким, затянутым со всей силы. И во время завязывания нужно было проговаривать заклинание: «13 крепких узлов повяжу, богатство к себе навсегда привяжу, товар мой добрый, отменный, такой не сыскать во всей Вселенной».
Он повторял эти слова снова и снова, пока они не стали звучать в его голове как навязчивая мелодия. Он чувствовал, как с каждым повторением его решимость крепнет, а страх отступает, заменяясь странной, холодной сосредоточенностью.
Днём Аня вышла с Лизой в магазин. Миша воспользовался их отсутствием, чтобы закончить подготовку. Он вымыл руки от крови, пытаясь смыть запах гуся, но тот въелся в кожу, в ногти, в саму плоть. Он знал, что этот запах будет его спутником всю ночь. А может и всю жизнь.
Он проверил фонарик, вставил новые батарейки. Он был тусклым, но работал. Он не хотел слишком яркого света – не хотел привлекать лишнего внимания в лесу. Он хотел быть незаметным, кроме как для тех, для кого предназначался его крик. Тем кто решит его судьбу.
К вечеру, когда Аня и Лиза вернулись, Миша был готов. Он убрал все приготовления в большой рюкзак. Гуся он оставил на кухне, накрыв его плотной тканью, но запах всё равно был. Аня нахмурилась, но ничего не сказала. Она просто ужинала молча, укладывая Лизу спать пораньше.
Перед тем как лечь, Миша подошёл к зеркалу в ванной. Он долго смотрел на своё отражение. Глаза были красными, лицо осунувшимся, волосы растрёпаны. Он выглядел как человек, который уже прошёл через ад. И, возможно, так оно и было. Агония не прекратиться пока силы что больше него самого и древнее этого мира не решит придти к нему на помощь забрав самое важное, то что ты сам не готов отдать потому что не знаешь о его существовании.
«Это ради вас, – прошептал он своему отражению. – Я делаю это ради вас, мои любимые».
Он не знал, верит ли он сам себе. Возможно, он делал это ради себя и только себя – ради возможности снова взглянуть в глаза коллектору и сказать «нет». Ради того, чтобы снова чувствовать себя хозяином своей жизни, даже если эта жизнь станет пустой оболочкой. Что бы опять стать тем кем был прежде, человеком с именем и статусом. Человеком которого пускали в самые дорогие дома города и говорили на равных.