Регина Янтарная – Незнакомец. Суровый батя для двойняшек (страница 37)

Злюсь, потому что не понимаю его намеков.

– Что ты хочешь сказать, спроси открыто, – говорю я.

– Тебе нравится в цирке? – Мирон обращается ко мне, поворачивая голову.

Мы сидим на первом ряду, снова что-то жуем, и я не свожу радостного взгляда с маленькой Маши.

– Моим детям очень нравится цирк, – щебечу я.

– Я не про них, про тебя! – Мир протягивает руку и пальцем проводит по моей верхней губе. Тут же достает салфетку и вытирает измазанный шоколадом палец об салфетку.

В шоке смотрю на него. Что это было? Когда мы вошли в цирк, он не снял даже темные солнечные очки, так боялся запалиться. А сейчас не только не прячется, а показывает окружающим, что мы вместе, что мы семья.

– Я… люблю радоваться вместе со своими детьми, – отвечаю на вопрос, как умею.

– А без детей ты умеешь радоваться жизни? – спрашивает жестко, заглядывая мне в глаза.

– Без детей? Без Аленки и Алешки? Как это? – хлопаю на Мирона удивленно глазами.

О чем он говорит? Я даже представление смотрю глазами своей дочери. По-другому нельзя!

– Понятно, – цедит сквозь зубы Седой, так и не понявший моих глубоких материнских чувств. Ему не понять, что мои дети – это лучшее, что случилось со мной за последние пять лет. С того самого момента, как я переехала к отцу, моя жизнь разделилась на «до» и «после». И Мирон знает это! Зачем же мучает меня вопросами? Настроение портится, но я не позволяю ему рухнуть окончательно, глажу Машеньку по головке и моментально переношу эти теплые чувства на своих детей. Никому не позволю разрушить мой внутренний мир снова. Даже Миру!

Наконец зрители занимают места, и на арене, обитой красным ярким материалом происходит что-то невероятное. Гимнасты взмывают в воздух, летят на трапециях, словно птицы парят под куполом цирка. Затаив дыхание, глядим на невероятные прыжки и пируэты стройных женщин и рельефных мужчин.

– Я бы хотела так уметь! – выдыхаю я. Меня топит эмоциями, которые я не хочу прятать от Седого, он должен понять, что я – открытая книга для него. Кому, если не ему, я могу открыть то, что хочу на самом деле.

– Надо было не на журналиста учиться, а в цирковое идти, – отвечает Мир.

– Я на психолога выучилась, скоро диплом получу, – мягко улыбаюсь мужчине. Надо же он забыл, на кого я учусь.

– Чтобы уметь как они, надо много тренироваться. В принципе, так в любом деле. Хочешь быть идеальным, много трудись!

– А ты идеальный? – неожиданно спрашиваю Седого.

Вскидывается, смотрит на меня, прищурившись.

– Нет, – наконец выдыхает он. – А ты? – кидает мне в ответку тот же вопрос.

– Забыл? – хихикаю я нервно. – Я родилась Угрюмой, ты меня априори считаешь бракованной, сломанной. Ты же так сказал моему отцу, что не хочешь иметь от меня детей, потому что у них будет с рождения мой угрюмовский набор генов!

– Копец! – Мирон явно злится. – Егор рассказал тебе всё…

– Он мой отец.

– «Волсебник»! – кричит громко Машенька, отвлекая нас от ругани.

Поворачиваю голову в сторону арены, где уже появились два клоуна в ярких комбинезонах – желтом и зеленом. Машуня порывается соскочить с места, точь-в-точь как это делает моя дочь, чтобы выбежать на встречу любимым персонажам.

Крепко сжимаю ее маленькую теплую ручку.

Клоуны прыгают, танцуют, хохмят. Их лица разрисованы так ярко и нелепо, что меня они немного пугают. Особенно, когда их рты растягиваются в широкой улыбке Джокера, становится совсем не до смеха.

Впрочем, после разборок с Мироном, мне действительно совсем не хочется смеяться. Но каждый жест разрисованных мужчин вызывает в зале взрыв хохота, притом взрослые хохочут намного больше и громче, чем их дети.

– Какой смешной клоун! – раздается громогласный голос клоуна над нашими головами. – Какая красивая мама! – разрисованное лицо нависает над моим, и я начинаю дрожать. Потому что глаза всех зрителей прикованы к нам. – Мама с папой много говорят! Будут наказаны! – клоун достает плетку. – Ух, как у мамы глазки-то загорелись! – стебется клоун, оборзевший вконец. Дети ни черта не понимают, зато взрослые угорают по полной программе. Надо мной! Мать их!

– Забавно, да? – клоун обращается к визжащей от удовольствия Машеньке. – Как тебя зовут?

– «Маса»!

– А тебя? – мужчина под маской обращается явно ко мне. Хочется встать и убежать, но так я привлеку только больше внимания к своей персоне, поэтому отвечаю, как в школе:

– Меня зовут Маша.

– Две Маши, забавно! А загадаю-ка я желание! – Не успеваю ничего ответить, как клоун хватает на руки малую и тащит ее на арену.

– Мамочка, за нами!

– На арене «дрессированные мамочки», – смеется Мирон мне в спину.

Мужчина в желтом клоунском наряде прыгает, прикидывается, что споткнулся, и сейчас упадет вместе с Машкой. В этот момент он издает звук шлепка.

Бегу к ним, истошно кричу. Все надо мной смеются, а Мир сидит спокойно, с интересом наблюдает за происходящим на сцене. Похоже, я его сильно развлекла сегодня!

Машенька тоже громко смеется, а я готова расплакаться от злости, что меня выставили на посмешище.

– Ну всё, достал! – рявкаю зло, толкаю клоуна в грудь, и отбираю у него малышку. Зал удивлено затихает, но тут же взрывается диким смехом.

Возвращаюсь на место, усаживаю Машу и вскидываюсь, гляжу в упор на Мирона. Он больше не смеется. Его лицо серьезно и напряжено.

– Вот ты какая, настоящая Маша!

– Я «такая», когда меня трогают и обижают. Если меня не цеплять, я милая и нежная, пушистая и зефирная. Понял?

– Чего ж не понять!

Следом на арену выбегают собачки. Маленькие, лохматые, бегающие очень быстро и смешно. Они прыгают через обручи, ходят на задних лапках. Машенька открывает рот от изумления.

– Какие умные собачки! – говорит ей Мир, а сам при этом смотрит на меня.

Достал со своими подколами!

Стараюсь не смотреть не него и не обращать внимания на слова, которые обижают меня.

Чувствую, что Седой напряжен также как я, и представление его больше не радует. Только наша девочка наслаждается шоу, ее маленькое сердечко наполняется радостью и теплом.

После собачек снова выезжает клоун, на этот раз он на одноколесном велосипеде и никак не может удержать равновесие. Якобы. Зал ухохатывается, только мне не смешно. И уже даже не интересно.

К концу шоу на арену выезжают лошади, они красивы и грациозны, прыгают через обручи и танцуют в такт музыке, помахивая ухоженными хвостами.

Малышка наша аплодирует вместе со всеми зрителями.

– «Маса, лосадка»!

– Да, очень умная и красивая лошадка, – соглашаюсь с грустью. Она могла бы жить на свободе, а вынуждена плясать под чужую дудку, – мысленно сравниваю себя с этой участницей шоу.

Едва шоу заканчивается, как мы покидаем поспешно цирк. На наших с мироном лицах улыбки, в сердцах обида. Мы уносим с собой воспоминания об этом классно проведенном вечере, и только малая по-настоящему была счастлива. Ее жизнь не была омрачена ничем.

Дети идут в цирк за чудом, и они получают его, потому что их сердца открыты для этого. Мы же взрослые готовы ставить любые препоны, чтобы не допустить чудо в свою жизнь. Сегодняшний вечер это показал. Ни я, ни Мирон не готовы к тому, что чудеса возможны. Мы знаем, что придется дорого платить за каждый миг, наполненный радостью и смехом, за каждую минуту, проведенную друг с другом.

Чудес не бывает.

Садимся в машину, едем обратно домой к Мирону.

Глава 38

Мирон

Вечерние сумерки окутывали улицу, когда мы добрались до дома. Один за одним зажигались окна в соседних домах, и теплый свет струился из окон, напоминая, что за каждым из них сейчас есть жизнь. Счастливые семьи вернулись с работы, отцы встретились с детьми, и расспрашивают, как те отучились, много ли пятерок принесли домой.

В гостиных играет музыка, как минимум, в головах, семьи готовятся к уютному вечеру с вкусным ужином и долгими посиделками.

Бросаю взгляд на свою странную семью, состоящую из чужой жены и племянницы. Обе улыбаются мне и готовы выслушать и принять любое предложение на этот вечер.

Чем не семья?

Облегченно выдыхаю. Зря волновался.