Реджинальд Бретнор – Досье Шиммельхорна: мемуары грязного старого гения (страница 46)
— Мы едем прямо домой, — приказала Мама Шиммельхорн, и он подчинился. — Стафим машину ф дер гараш, — сказала она ему, открывая дверь, подождала, пока он въедет, затем снова заперла её и спрятала ключ в карман. — Унд теперь мы идём наферх унд открыфаем подарки императрицы.
Папа Шиммельхорн подобрал их и последовал за ней. Это были две длинные коробки в футлярах из узорчатого шёлка, перевязанные шёлковыми шнурами, и большая квадратная коробка, упакованная таким же образом. Мама Шиммельхорн сначала открыла длинные. Покрытые лаком, каждая из них содержала шёлковый свиток с резными валиками из слоновой кости. Она развернула первый. Это был классический китайский родовой портрет Папы Шиммельхорна, сидящего в большом тиковом кресле, облачённого в красивые мандаринские одежды с нефритовыми пуговицами почётного помощника хранителя императорского питомника драконов.
— Ах! — воскликнула она. — Фот как ты долшен фыглядеть — а не постоянно ухмыляюшшимся, подмигифаюшшим и думаюшшим о голых женшшинах.
Она развернула второй свиток. Составляя пару с первым, он являл её в роли супруги верховного мандарина, одетой соответствующим образом, за исключением того, что её чёрная шляпа была плотно надета на голову, а правая рука неумолимо сжимала зонтик. На её коленях художник изобразил Густава-Адольфа, которого миссис Пенг и миссис Плантагенет тщательно описали императрице.
— Это феликолепно! — пробормотала Мама Шиммельхорн. — Мы пофесим их по обе стороны камина.
Затем она открыла третий подарок и достала из коробки чёрного дерева большой бронзовый дин, древний жертвенный сосуд большой редкости и ценности.
— Что это? — проворчал Папа Шиммельхорн. — Чтобы фарить бобы?
— Думкопф! — огрызнулась она. — Это, наферное, чтобы сашать петунии. А теперь иди фниз, фозьми сфой сакфояш и принеси бедного Густава-Адольфа.
Папа Шиммельхорн охотно удалился, и как только он убедился, что они с Густавом-Адольфом действительно одни, прочёл сообщение, которое передал ему Малыш Антон. Оно гласило:
Папа Шиммельхорн поспешил к багажнику. За его саквояжем стояла простая картонная коробка с китайскими иероглифами, под которыми был перевод:
Папа быстро положил её обратно и закрыл багажник. Он взвалил саквояж на одно огромное плечо, а Густава-Адольфа, который обнюхивал «Стэнли Стимер», на другое. Поднимаясь, чтобы снова присоединиться к Маме Шиммельхорн, он изо всех сил старался выглядеть унылым и пристыженным. Но это у него не очень хорошо получалось.
Он думал о пушистых белых облаках на высоте двух тысяч футов, о тёплом летнем бризе и о стрейч-брючках Доры Гроссапфель.
Папа Шиммельхорн – нобелиат{44}
Если бы Папа Шиммельхорн не впал в столь глубокую немилость, то самый травмирующий эпизод его долгой и, по большей части, беспутной жизни, возможно, никогда бы не произошёл. Почти наверняка он отреагировал бы на возмутительное предложение Малыша Антона не как на комплимент своей гениальности, а как на оскорбление своей зрелой мужественности и сексуальной удали.
Однако он пребывал в немилости — у Мамы Шиммельхорн (хотя это было почти обычным явлением на протяжении их более чем шестидесятилетней совместной жизни), а также у:
(а) Своего работодателя, Генриха Людезинга, чьё терпение было исчерпано бесконечными жалобами разгневанных мужей, ревнивых любовников и заботливых родителей, что едва ли способствовало бесперебойной работе фабрики часов с кукушкой Людезинга, где Папа много лет проработал бригадиром;
(б) Пастора Хундхаммера и его жены, которые снова поймали его на хорах с мисс Дорой Гроссапфель, чьи эластичные штанишки, демонстрирующие её впечатляющие формы, так легко снимались; и
(в) Закадычной подруги Мамы Шиммельхорн, миссис Лаубеншнайдер, которая была пенсильванской немкой и экспертом по ведьмам, заклинаниям и проклятиям, и изо всех сил пыталась предостеречь его от некой мисс Морвы Полдракон, недавно поселившейся на той же улице, несколькими домами дальше, о которой он не мог перестать думать с момента её появления. Не впечатлённая его высоким ростом, огромной белой бородой и могучими мускулами, она выказывала лишь раздражение в ответ на все попытки привлечь её внимание.
Миссис Лаубеншнайдер торжественно сообщила ему, что мисс Полдракон не просто ведьма, а исключительно опасная ведьма, чья мать происходила из длинной линии печально известных салемских ведьм, штат Массачусетс, а отец — из Корнуолла, который, как все знают, кишел ведьмами.
Папа Шиммельхорн, мысленно раздевая объект их разговора, слушал лишь вполуха. Внутренний взор рисовал ему даму, сильно отличающуюся от привычных хорошеньких кисок: Морва Полдракон была высокой, смуглой и стройной, и действительно выглядела как хорошо сложенная, вызревшая под благодатным солнцем вампирша. Мысль о том, что она ведьма, да ещё и вредоносная, показалась ему совершенно абсурдной, о чём он немедленно сообщил.
— Это глюпо! — заявил он. — Федьмы не молоды и не красифы. Они просто старые кошёлки с мётлами! Это фсе знают К тому ше, разфе федьма стала бы работать ф дер французском ресторане у старой мадам Гаргусс, нихт вар?
Оскорблённая, миссис Лаубеншнайдер взъерошила пёрышки и ответила, что ведьмам тоже нужно есть, что иногда они ведут себя скрытно по своим тёмным причинам, и что хотя она пыталась избавить бедную Маму от известий о его неподобающем поведении, теперь ей придётся раскрыть всё. Затем она резко развернулась, подобрала юбки и унеслась на чаепитие с Мамой и миссис Хундхаммер. Гневная отчитка, которую он получил по возвращении Мамы, побила все рекорды, сопровождаемая, как всегда, тычками острым концом её чёрного зонта, и только когда она отлучилась в ванную, ему удалось сбежать.
Не в его натуре было, находясь в немилости у судьбы и в глазах мужчин (и женщин), в одиночестве оплакивать своё положение изгоя общества. Вместо этого он всегда искал убежище в своей подвальной мастерской, среди множества придуманных и изготовленных им самим хитроумных часов с кукушкой (многие из которых были с рейтингом X), и изливал душу своему старому полосатому коту Густаву-Адольфу, который в это время с комфортом обедал жирной полёвкой, пойманной часом ранее.
— Ах, Густав-Адольф, — сказал он, уныло качая головой. — Это трахедия, фсе эти старые женшшины, фроде Мамы унд фрау Лаубеншнайдер. Ну хорошо, фрау Лаубеншнайдер делает тебе прекрасный ошейник от блох, со всеми хексен-знаками. Но она фсё рафно не понимает нас, мушшин, унд чтобы оставаться полными пороха, мы долшны гоняться за хорошенькими кисками.
— Мрроу-оу! — прокомментировал Густав-Адольф, что в переводе с кошачьего означало: «Да как бы не так!» Он откусил ещё кусок полёвки, нашёл его особенно сочным и затарахтел громовым мурлыканьем.
— Но, — продолжал Папа Шиммельхорн, — старые женшшины не могут понять, какие чуфстфа фызыфает у меня маленькая Морва. Густав-Адольф, ты бы только уфидел её! — Его большие руки любовно очертили в воздухе сначала грудь, затем попу. — Ты не мошешь предстафить! Она просто как...
Но прежде чем он успел рассказать своему другу, какова на самом деле мисс Морва, в подвальную дверь тихонько постучали.
Его сердце подскочило. Может быть, это она? Неужели Морва наконец поняла, что упускает, и пришла его искать?
Он подскочил к двери в мгновение ока и распахнул её. Перед ним предстал Малыш Антон Фледермаус, его внучатый племянник. На улице позади него стоял «роллс-ройс» императорского жёлтого цвета с гонконгскими номерами и китайским шофёром в ливрее, ибо Малыш Антон проделал долгий путь с тех пор, как Папа Шиммельхорн несколькими годами ранее забрал его, неказистого, прыщавого подростка с Эллис-Айленда, куда он в тот момент прибыл из Швейцарии. Теперь, будучи главой специальных служб Пенг-Плантагенета, крупнейшего в мире конгломерата корпораций, он щеголял в костюме с Сэвил-Роу, галстуке Old Etonian (любезно предоставленном Горацием Пенгом и Ричардом Плантагенетом, оба из которых имели право его носить) и с тщательно культивируемым английским акцентом.
На мгновение лицо Папы Шиммельхорна отразило разочарование.
Малыш Антон улыбнулся.
— Ах, дорогой двоюродный дедушка, ты, похоже, не очень-то рад моему появлению. Позволь угадать — ты, наверное, ожидал увидеть прекрасную даму?
Папа Шиммельхорн тяжко вздохнул.
— Заходи, Малыш Антон, заходи. Разумеется, йа фсегда рад тебя фидеть. Просто… ну, у меня проблемы.
— Я знаю, — ответил его внучатый племянник. — В течение последнего часа я был наверху с Мамой. Она только что ушла. Она рассказала мне всё — ну, почти всё.
Закрыв дверь, Папа Шиммельхорн провёл его мимо своего туристического парового автомобиля «Стэнли Стимер» 1922 года, выкрашенного в британский гоночный зелёный, в свою мастерскую.