Реджи Минт – Океан для троих (страница 42)

Вот как.

Выражение удивления на лице Дороти, наверно, было столь сильным, что Морено заткнулся, но не отошел, не отступил — застыл напротив, дыша тяжело.

Дороти стало жаль, что она перепутала тепло тела с теплом души.

Но больше ошибок не будет.

— Я не то хотел сказать… — снова начал Морено, но прикусил губу, моргнул медленно, словно ему тоже было не все равно.

Да, наверно, так тоже тяжело. Просить.

— Я поняла.

Когда холодное нечто внутри окончательно затвердело, Дороти подумала, что это уже не пробить, не прорезать, но вот с ходу как пикой ткнули. Кольнуло сильно. Не сказать чтоб до этого самолюбие было ее уязвимым местом, но она, признаться, все же рассчитывала: произошедшее там, у водопада, случилось по взаимной симпатии. Но и тут, видимо, просчиталась.

Ее подкупали, соблазняли, а она приняла за чистую монету.

У всех есть предел терпения. Черта, за которой наступает абсолютное спокойствие, и предел у Дороти наступил как-то вдруг. В одно мгновение.

Дороти медленно вытащила из-за ворота цепочку, стянула ее с шеи и легко накинула на шею Морено, а потом разжала пальцы. Кристалл выскользнул и ударил Черного Пса в грудь.

— Не стоит. Милостыни я не просила, — произнесла Дороти и отвернулась.

Морено хотел сказать еще что-то, но Дороти уже не слышала.

Уходила.

Первый шаг дался неожиданно легко. Как и последующие. Дыра в панцире, пробитая предложением Морено, затянулась, когда закончились ступеньки мостика. Стало терпимо, а потом и вовсе хорошо, когда вот это холодное, мерзлое достигло каких-то самых далеких уголков души. Главное теперь — дать ему нарасти, покрыться слоями, превратиться в броню. Не стоит думать, искать ответы и задавать вопросы. Все уже случилось.

Есть якоря и тросы: ее служба, звание, положение в обществе, яблоневый сад, который каждый год расцветает, и тогда по поместью струится тонкий еле уловимый аромат наступающего лета. Эти якоря прочные, они ее удержат. Дать холодной пустоте растаять можно и потом. Когда она будет сидеть в кресле, пить чай вместе с мужем, который равен ей во всем, и смотреть, как садится солнце за лесом, принадлежащим ее роду уже семьсот лет. Вот тогда можно будет представить, что было бы, если…

А сейчас — не время.

Этому чудовищу нельзя давать вылупиться — оно спалит все к чертям, а потом сожжет само себя.

Дороти снова начала чувствовать почти незаметные изменения — вот кольнуло под лопаткой, а вот неловко ступила — и заныло бедро, когда-то распоротое. Но в целом все было хорошо. Сейчас. Об остальном она подумает позже, а колотье под лопаткой — это мелочи.

Дороти кивком дала понять идущему навстречу Фиши, что курс прежний, и ушла на орудийную палубу. До столкновения с “Каракатицей” нужно было чем-то занять руки, а заодно помочь голове не думать.

Корабельные пушки были в полном порядке, а сэр Августин, как оказалось, даже успел прислать ей еще один небольшой подарок. По меркам Астина — даже скромный, но, увидев его, Дороти восхищенно охнула. Маленькая, но изящная пушка — такая легкая, что на палубу ее смогли поднять всего трое. И длинная цепь светлых небольших ядер, каждое забрано решеткой.

— Что она может? — поинтересовалась Дороти у проходящего мимо Хиггинса.

— А кракен ее знает, бесовская штука! Там островной господин сказал “забирайте, авось пригодится”. Ну мы и забрали. Сначала думали на носу ее воткнуть, но легкая больно — Бринна уверена, пойдет откатом после того как жахнет, а упереть ее не во что.

— Надо на корму, и поставить на легкий лафет, тогда не соскочит. Во всяком случае, не должна.

— Сейчас пришлю двоих, пусть подсобят, командор. И Бринну позову.

За четверть часа, пока пушку поднимали с нижней палубы на корму, с Дороти сошло семь потов — с виду небольшая, она весила точно полноценная мортира. Удивляло, как вообще рабы фон Берга занесли ее на корабль? Да и собственный план с лафетом и упором уже не казался столь верным. Впрочем, пушку можно было испытать, как только они отойдут от Большого Янтарного на расстояние, на котором не будет слышен залп.

Бринна и еще двое установили орудие, закрепили лафет, кроме рымов использовав еще мешки с песком. Получилось с виду хлипко, но если попытаться сдвинуть — конструкция держалась.

— Мы ставили похожих малышек на “Каракатице”, лет пять назад, — с тоской в голосе поведала Бринна, поглаживая пушку по стволу. — Не таких красоток, но девочки тоже были хороши. Когда делали ноги, малышки здорово нам помогали. Я потом даже скучала по ним. Не сказать чтоб очень, но бывало.

— Мы пока не знаем, на что способна эта девчонка, так что обожди ее нахваливать, — Дороти утерла лоб и огляделась.

“Свобода” как раз вышла из-под прикрытия мыса и развернулась в сторону открытого моря.

Погода сегодня не баловала, но и не настораживала. Солнце с восхода нырнуло в дымку и светило бельмом, ветер дул ровный и сильный. В открытом море поднималась трехфутовая волна, при которой рыбацкие челноки выходить на лов уже не рискнут. Оно и к лучшему — чем меньше глаз видят “Свободу” около Янтарного, тем спокойнее.

Дороти только примерилась открыть пороховой мешок, чтобы привести подарок сэра Августина в полную боевую готовность, когда из гнезда — окруженного загородкой деревянного легкого помоста, который опасно трепетал на самом верху фок-мачты — раздался резкий свист. Сигнал тревоги.

Все, кто был на палубе, бросились к левому борту.

Смотрящий не обманул: с другой стороны Большого Янтарного, прямо на них выворачивал иверский фрегат. Весь красно-желтый — от льва на носу до пропитанных охрой парусов.

Для непонятливых окрашенные в алый резные гербы тянулись вдоль борта.

— Флагман, чтоб его! — Дороти как выдохнула, так и забыла, как дышать.

Потому что на них, только отойдя от причала Большого Янтарного, со всей своей королевской напыщенной дури перла краса и гордость иверского флота. А сбоку от него шел не столь густо украшенный, но не менее опасный линейный корабль.

Откуда в здешних водах взялись иверские королевские мундиры — понятно и так. Готовились к зимней кампании, перед основным ударом обследовали побережье. Бить, скорее всего, собирались по южной части Краба — там что у алантийцев, что у налландцев были позиции слабее не придумаешь: слишком увлеклись грызней между собой, вот и прозевали красно-желтых львов у себя под носом.

Раз флагман и его спутник тут, значит, за Янтарным стоят не меньше пяти судов. Если “Свобода” станет мешкать, то флагман будет тут уже через две четверти часа. И тогда от них не останется даже щепок.

— Это ж сколько пушек, чтоб их крабы сожрали? — выдохнула Бринна за плечом у Дороти.

— На флагмане — сто двадцать. На втором судне — около сотни, — командор Вильямс накинула мундир, сброшенный ради возни с пушкой, потянулась поправить форменный воротник-стойку, вспомнила, что уже неделю как не носит ничего кроме простой рубашки на шнуровке и штанов с сапогами — и выглядит хуже дезертира. Поправила перевязь с саблей и коротко приказала: — Оставь при себе троих. Проверьте все орудия, порох, ядра. Остальных отправь к Хиггинсу. Паруса сейчас важнее.

— Слушаюсь, капитан. А как же ж…

— Нам нужно оторваться от них еще на четверть часа, в прибрежных скалах “Свобода” не сможет маневрировать, тут мели. Они просто расстреляют нас как утиный косяк, — Дороти договаривала это уже на ходу, спеша в сторону мостика.

Бринна больше вопросов задавать не стала — ссыпалась по лестнице, ведущей к оружейной палубе, одновременно выкрикивая кого-то по имени.

— Курс прежний. Выходим в открытое море, — Дороти добраться до мостика не успела: выхватить из столпившихся у борта моряков Хиггинса было важнее. — Док, ставь все паруса. Нам нужно выиграть время. Если у тебя есть в запасе еще что-то…

— Балласт сейчас будем сбрасывать?

— Нет, когда подойдут на расстояние залпа. Учтите, это флагман, и на нем как на королевской фаворитке — все самое лучшее. От панталон до колечек. И пушки тоже.

— Ну на носу-то у него их нету, — Хиггинс, задрав голову, уже высматривал на мачтах что-то одному ему известное. — Пока они разгоняются от причала — на парусах мы выиграем минут десять, от силы — двадцать. А в открытом море, когда сбросим балласт, при такой волне руля “Свобода” будет слушаться как бешеная корова пастуха. И скакать также. Тут морская ведьма надвое скажет — уйдем или нет. Был бы этот поганец ряженый один…

— Ваши слова, Хиггинс, да богам в уши, — Дороти улыбнулась.

Жизнь, казавшаяся еще такой беспросветной минуту назад, становилась краше. Драться, стрелять, убегать, догонять, лавировать все лучше, чем ощущать себя выкинутой на берег касаткой и пытаться научиться дышать тем, что для твоей природы чистый яд. Пока корка льда внутри была прочна, и слава небесам. Осталось только руки и голову занять делом.

— Но их двое. И спутник свой флагман в одиночестве не бросит. А лелеять надежду, что иверцы не захотят пустить мне кровь, я бы не стала. Тем более что со спутником я уже имела честь познакомиться. И уверяю, “Свобода” долго ему снилась в кошмарах, — самодовольно сказала Дороти и сдула со лба мешающую прядь.

Хиггинс аж по бокам себя хлопнул, показывая, что только старых счетов им сейчас не хватало.

— Хиггинс, самое время показать все, на что вы способны. Иначе на “Каракатицу” мы с вами будем смотреть, да только снизу.